В потёмки деревня — Христова брада, Я в ней заблудиться готов навсегда, В живом чернолесьи костёр разложить И дикое сердце, как угря, варить, Плясать на углях и себя по кускам Зарыть под золою в поминок векам, Чтоб Ястребу-духу досталась мета — Как перепел алый, Христовы уста! В них тридцать три зуба — жемчужных горы, Язык — вертоград, железа же — юры, Где слюнные лоси, с крестом меж рогов, Пасутся по взгорьям иссопных лугов… Ночная деревня — преддверие Уст… Горбатый овин и ощеренный куст Насельников чудных, как струны, полны… Свершатся ль, Господь, огнепальные сны?!
Это символическое «саморасчленение» помимо всего прочего отсылает к древнеиндийскому мифу о великане Пуруше, из тела которого после жертвоприношения было создано всё мироздание: дух воплотился в луну, глаз — в солнце, уста — в богов Индру и Агни, дыхание — в ветер, пуп — в воздушное пространство, голова — в небо, ноги — в землю, ухо — в четыре стороны света… Через много лет Клод Леви-Строс откроет то, что Клюев знал изначально: «Запад, хозяин машин, обнаруживает очень элементарные познания об использовании и возможностях той высшей машины, которой является человеческое тело. Напротив, в этой области и связанной с ней области отношений между телесным и моральным Восток и Дальний Восток обогнали Запад на несколько тысячелетий…» Стихотворение «„Я здесь“, — ответило мне тело…», позже названное «Путешествие», воспроизводит путь по вселенной тела, где семь чакр, известных из учения йоги, — нервных сплетений, воздействие на которые регулирует здоровье человека, полностью соответствуют семи точкам, известным русским знахарям: сахасрара соответствует родничку, аджна — челу, вишудха — горлу, анахата — сердцу, мерударда — ярлу, манипура — животу, свадхистхана — роду. Клюевское плавание по миру тела — открытие новых материков с их собственной жизнью. В «сердце мысе» — «цветут миндаль и кипарис», на «острове Печень» — «в долинах с жёлчными лучами отары пожранных овец», живот — «плотяные Печенеги», где «населяет гребни суши крылатый яростный народ»… Словно Одиссей, пройдя опасные земли, поэт причаливает к желанному краю — роду, где зарождение нового слова и нового учения неотрывно от самого процесса оплодотворения.
Как звездотечностью пустыни Везли семь солнц — пророка жён, — От младшей Евы, в Месяц Скиний, Род человеческий рождён.
Здесь Зороастр, Христос и Брама Вспахали ниву ярых уд, И ядра — два подземных храма Их плуг алмазный стерегут.
(Впрочем, здесь несомненно видны и следы чтения «Авроры» великого немецкого мистика, выходца из народной среды Якова Бёме, пользовавшегося особым вниманием Клюева, который безусловно разделял ненависть немца к учёности как сугубо цеховой науке — «Я учусь у рябки, а не в Дерптах»… «Всё тело сего мира подобно человеческому телу, — вещал Бёме, — ибо в самой внешней своей окружности оно окружено звёздами или взошедшими силами природы; и в теле правят семь духов природы, а сердце природы — посреди них внутри».)
