Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том XII80
Полнолуние, легкий низкий туман рисует на пустоши серебристые кружева.
Они собрались вокруг алтарного камня – 64 мужчины в длинных белых туниках и плащах, в повязках с тремя желтыми штрихами на длинных волосах разной степени седины, с кривыми тесаками на поясе, с друидскими крестами на груди.
Гутуатер выделяется среди них ростом и массивностью. Его внушительный облик вселяет безусловное уважение.
Деревянные кружки наполняются до краев янтарным ячменным пивом. Один из друидов мастерит жаровню, над углями вращаются нанизанные на ветки кабаньи туши. Рыжие зеленоглазые женщины наигрывают на арфах и на бубнах, некоторые хором исполняют старинные напевы.
– Красота! – шепчет Габриель Уэллс.
– Это мир до прихода римлян. Волшебный мир, где поклонялись большим деревьям и мегалитам. Мир фей, домовых, хоббитов и демонов, на котором выросла вся фантастическая литература, – напоминает Конан Дойл.
Вокруг костра собираются стайки блуждающих душ в одеяниях самых разных эпох.
– Представляете, Гудини не хотел верить, что все это существует! – продолжает Конан Дойл. – Каким пресным и бесцветным был бы наш мир, не будь в нем волшебства!
– Потому, наверное, он и стал волшебником – хотел внести в свою повседневность немного фантастики.
– Я обожал Гудини, – вспоминает Дойл. – Вы не догадываетесь, как мне разрывал сердце наш с ним разлад.
– Мой брат был закоренелым картезианцем, но потом изменился, – отвечает ему Габриель.
Полакомившись кабаньим мясом и налакавшись хмельного меда, друиды надевают венки из омелы, образуют круг и затягивают унылую песню на неведомом Габриелю языке. Потом они переходят в центр самого тесного круга Стоунхенджа, садятся по-турецки и берутся за руки.
– Это называется «живое кольцо», – объясняет Дойл, оказавшийся знатоком друидских ритуалов. – Надеюсь, это поможет восхождению энергии и распахиванию небесных врат.
Песня становится громче, потом Гутуатер прерывает ее взмахом руки.
– В чем дело? Что-то не так?
Друиды спорят на своем непонятном языке, похоже, они встревожены. Задрав головы, они понимают, что к чему: появилась еще одна, непредвиденная группа блуждающих душ.
– Этим что здесь понадобилось?
Дойл морщится.
– Не узнаешь? Это Ротт-Врийе со своими присными. Думаю, они хотят нам помешать.
Габриель узнает писателей направления «новый французский роман», тут же другие скучные эгоцентрики из самых разных стран – Англии, Штатов, Испании, России – в нарядах академиков, аристократов пера, предводителей модных течений, арбитров изящества. Они явились в самых ярких своих облачениях, обвешанные наградами и призами, кичащиеся отличиями, завоеванными в битвах с дурным литературным вкусом.
Конан Дойла это, впрочем, не впечатляет.
– Как бы нам не потребовалась кавалерия! – бросает он и с улыбкой вскидывает руку.
Возникают некоторые из его друзей, до сих пор прятавшиеся за камнями: Эдгар Алан По, Г.Ф. Лавкрафт, Дж. Р.Р. Толкин, Жюль Верн, Герберт Уэллс, Айзек Азимов, Рене Баржавель, Пьер Буль.
