Когда же спатьОна пошла,То будто солнце скрылось…Сухой треск, будто ломается птичье крылышко. В моих видениях он казался куда громче, чем был на самом деле. На самом деле он очень тихий. Лиз безжизненно обвисает у матери на руках, и та опускает ее на пол. Шея сестренки сломана – рукой мамы.
Наверное, я кричу. Наверное, этот ужасный крик, этот визг издаю я сама. В этом мире я кричу? Или в каком-то другом? Я не знаю. Я не могу отсюда выбраться. Не могу бежать от того, что я только что видела.
– Мирра? – шепчет мой отец, приходя в себя. – Лиз… Где Лиз…
– Она спит, любимый, – голос мамы звучит спокойно, отстраненно. Она подползает к отцу и кладет его голову себе на колени. – Она наконец уснула.
– Я… я так устал, не знаю, сколько смогу еще…
– Не бойся ничего, любимый. Никто из вас больше не будет страдать.
Когда она ломает шею и ему тоже, звук получается более громкий. А за ним следует тишина, от которой кости во мне словно размягчаются. Это настоящая смерть надежды, быстрая и никем не оплаканная.
Львица все еще не плачет.
В камеру входит Комендант, быстрым взглядом окидывает тела.
– Ты сильна, Мирра, – признает она, и в ее бледных глазах светится что-то вроде восхищения. – Сильнее, чем была моя мать. А знаешь, я собиралась оставить твою дочь жить.
Мама вскидывает голову. Все ее существо наполнено отчаянием.
– Разве это жизнь? – выговаривает она.
– Может, ты и права, – соглашается Керис. – Но как ты можешь быть уверена? Кто знает.
Снова темнота, время смещается. Комендант держит в руке, затянутой в огнеупорную перчатку, пригоршню углей и приближается к моей матери, которая привязана к столу.
В памяти моей всплывает голос: «Тебя когда-нибудь привязывали к столу, чтобы накормить раскаленными углями?» Это говорила мне Кухарка. Давным-давно, на кухне в Блэклифе. Почему она сказала мне такие слова?
Время ускоряется. Теперь волосы у мамы уже не золотистые, а снежно-белые. Комендант полосует ее лицо кинжалом, и оно покрывается шрамами – ужасными, отвратительными шрамами… Лицо моей матери, Львицы, окончательно исчезает под ними, превращаясь в лицо…
«Тебя когда-нибудь полосовали тупым ножом по лицу, а подручный Маска в это время поливал твои раны соленой водой?»
Нет. Я не в силах поверить. Должно быть, Кухарка просто пережила такие же мучения, как и моя мать. Должно быть, это любимый способ Коменданта заставлять говорить особенно крепких сопротивленцев. Кухарка – старуха, а моей матери было бы сейчас… она была бы сейчас еще довольно молода!
Но Кухарка никогда не вела себя как старуха. Она обладала силой и ловкостью довольно молодой женщины. Это те же самые шрамы… Те же самые волосы…
И глаза! Я никогда не вглядывалась в глаза Кухарки. Но теперь я вспоминаю их очень ясно: глубоко посаженные, синие, потемневшие от теней, которые в них навеки поселились.
Но этого не может быть. Не может быть.
– Это правда, Лайя, – говорит Князь Тьмы, и моя душа содрогается, потому что я знаю – он не лжет. – Твоя мать жива. И ты знаешь ее. А теперь ты свободна.
40: Элиас
Как смог посторонний проникнуть в рощу джиннов без моего ведома? Стена на границе не должна была его пропустить. Хотя он мог прорваться, если стена ослабла. Где-то на востоке на стену давят призраки, и я замедляю бег.
Справляюсь ли я с укреплением стены? С переправкой призраков? Их волнение кажется огромным, такого я раньше не слышал. Они практически ревут от ярости.
Но если в роще находится человек, одним небесам известно, что он сейчас терпит от джиннов!
Я решаю тут же направиться к нарушителю границы. Маут давит на меня. Я ощущаю его, как жернов, прикованный к ногам. Дорогу мне преграждают призраки. Их так много, что сквозь них почти ничего не видно.
Она у нас, Элиас, – слышу я голос джиннов. Призраки умолкают. Внезапная тишина пугает меня. Как будто весь Лес вслушивается.
Она у нас, Элиас, и мы порвали ее разум в клочья.
– Кто – она? – Я отвлекаюсь от призраков, от зова Маута. – Кого вы захватили?
