— Ночь, а очаг не погашен, Отсвет вокруг от огня, В самой высокой из башен Ты ожидаешь меня. Путь твоей жизни и рока Был и остался незрим. Если была я жестока, Прости меня, мой Пилигрим.
Я раньше думала, что стишки, которые всплывали у меня в голове в тему каких-то чувств или событий, — это из памяти. Я столько перечитала всего в своем заповеднике, что все списывала на огромную библиотеку. А теперь — руку бы дала на отсечение, что эти восемь строчек я никак не могла выудить ни из какой книги. Это я выдавала. Каждый раз лепилось что-то рифмованное.
Грим и Аурум одновременно подняли на меня глаза. Они сидели за столом, молчали, думали о своем, не мешая мне читать и просто ждали.
— Почему ты так сказала, Тио?
Я пожала плечами:
— Захотелось.
И стало горько. Сначала я не поняла, почему, а едва снова опустила глаза на рукопись и на свои ладони в тонких перчатках, вдруг осознала… Я успела столько узнать о Тактио, о ее характере и стремлениях. Мне не нравилась ее слабохарактерность, но я зауважала стойкость ее убеждений, и вообще — она хорошая, добрая и бескорыстная. По всем признакам — имя, возраст, дар исцеления — я ее перерождение. Душа, вернувшаяся из небытия в новом теле — поэтому, едва я назвалась Тактио на том проезде, Грим стал смотреть на меня влюбленными глазами. И Аурум принял как родную.
А я — не она. Ну, ни на капельку не она! Жестокие совпадения, роковые случайности, и… он не мой Пилигрим.
Прикусив губу, я чуть проморгалась из-за горькой слезы и загнала ту обратно. Так что — играть дальше? Хорошо же, когда тобой дорожат, когда делают частью семьи, когда относятся как к дочери и как к возлюбленной. Сейчас придумаю, что там могла сказать Колдунья в последнем желании, заявлю, что вспомнила свою прошлую жизнь, и насовсем застолблю свое право здесь находиться. Право на заботу Аурума и любовь Грима.
Доканала меня последняя часть тетради, добила… так что, — играть? Тактио воскресла, все будут счастливы, каждый получит то, что хочет… то, чего так жаждет.
— Я — не Тио. Я самозванка.
Наверное, сейчас о Слугах надо было говорить. О том, как воевать будем, чем бить и чем защищаться. Наверное, надо было хоть что-то понимающее сказать Гриму, ведь я в душу заглянула, узнав о мучениях его жизни. А не вышло.
— О чем ты? — Настороженно спросил Аурум. — Какая еще самозванка?
— А такая. Я при выписке из больницы присвоила себе это имя. Читала со скуки старые медицинские брошюры, а там что-то о осязании. И в скобках на древнем языке — «прикосновение», tactio, тактильность… и узоры на руках, и то, что вы здесь появились в год моего рождения, и вообще любой другой признак — вранье. Я — не она.
Еще раз моргнула и посмотрела на Грима прямо:
— Я сама до последнего хотела, чтобы это было правдой. Честно. Прости, если…
— Я люблю тебя, Аня.
Больно стало, как пикой ударили — в сердце, в горло и прямо по глазам. И так нестерпимо, что я скривилась. Вроде и счастье, а хоть вой в голос! И завыла бы, если б не спазм от обрушения чувств и невозможности с ними справиться.
У Аурума уйти совсем бесшумно не получилось. Он и стулом скрипнул, и чашку на столе задел. Но даже когда старик оставил нас одних, Грим на своем месте не шевельнулся. Не подошел ближе. Все, что до меня дошло — это горячая, как от огромного костра, волна тепла и искр. Показалось, что они осели прям на коже — вот-вот прожжет.
— А почему тогда… почему все это время ты так ко мне…
— Если какие-то слова ты приняла за счастье от ее воскрешения, то это моя вина. Тио… Аня… я назову тебя любым именем, даже если ты будешь брать себе новые по своему желанию. — Грим замолчал, выждал, принимая какое-то внутреннее решение. — Идем.
Со слезами я совладала, утерлась. И даже смогла успокоиться настолько, что обняла тетрадь, прижав рукопись к груди, и поднялась с кресла. Грим прошел мимо — в глубь коридора и остановился у двери в спальню. Коснулся ручки, но сразу не открыл, — обернулся:
— Ты должна понять… я любил Тактио, и я смирился с ее смертью. Отпустил и оставил в прошлом, хоть на это ушел не один год. Аурум мне помог, не дал превратиться в дикаря, он заботился обо мне, как отец и был участлив, как друг. Благодаря ему я не забыл о том, как жить человеком, и однажды понял, что хочу большего: жизни, общения, новых людей, открытого мира, любви. Только реальность не посчиталась с этим желанием. От меня шарахались все. Я не успевал ничего сделать, не успевал ничего сказать, а если выходил в город в сумерках, чтобы спрятать за тенью уродство, то пугал еще больше…
Грим прервался, дернул болезненно губой и ноздрями, едва не оскалившись от отголоска разочарования. И тут же гримаса разгладилась, а карие глаза отразили огонь лампадок. Как можно говорить о уродстве, когда он так красив! Чудовищно, зло, резко — но красив!
