Мы много пели, молились по Псалтырю, читая по многу псалмов, так, чтобы за неделю пройти Псалтырь целиком. Далее целая глава из Ветхого Завета, отрывок из Нового Завета и молитва, которую Бонхёффер читал сам… Эта молитва была очень важна, потому что затрагивала то, чем мы жили, то, о чем действительно следовало просить Бога. Потом завтрак, весьма скромный, и полчаса медитации: все расходились по комнатам и каждый размышлял о Писании, чтобы понять значение Писания для себя на сей день. В эти полчаса предписывалась абсолютная тишина, запрещалось расхаживать по дому, не звонил телефон. Мы должны были полностью сосредоточиться на том, что говорит нам Господь. Медитировали над одним и тем же стихом в течение недели316.
Вольф-Дитер Циммерман добавляет, что «не разрешалось заглядывать в латинский или греческий текст или прибегать к научной литературе и комментариям – стих нужно было воспринимать как Божие слово, обращенное непосредственно к читающему»317. Многих семинаристов это поначалу напрягало, но былые студенты Бонхёффера еще в Берлине привыкли к такому методу. Они выезжали со своим учителем в уединенную хижину в Билефельде, селились в общежитии в Пребелове и в целом служили ему «подопытными свинками». Готовность, с которой старые ученики принимали указания Бонхёффера, облегчала путь и другим семинаристам, хотя порой не обходилось без сложностей. Однажды после недолгого отсутствия Бонхёффер возвратился и обнаружил, что ежедневные медитации на стих из Писания заброшены, и ясно дал понять, что недоволен таким положением дел.
Однако медитация смущала не только семинаристов. В письме от октября 1936 года Карл Барт предупреждал, что его тоже беспокоит практика, отдававшая, по его словам,
...
духом монашеского эроса и пафоса. Не могу сказать, чтобы меня это устраивало… И я не смирюсь просто так с существенными расхождениями в принципах богословской работы и воспитании религиозного чувства… Не принимайте это как голословную критику, мне пока действительно мало что известно о ваших усилиях в этом направлении, но я хочу, чтобы вы заранее представляли себе вопросы, которые я намерен задать, несмотря на всю мою личную к вам симпатию318.
* * *
Бонхёффер избегал авторитаризма, но питал традиционное уважение к порядку и не предлагал студентам поиграть в равенство. Авторитет лидера-служителя, в отличие от авторитарности вождизма, исходит от Бога, такого рода авторитет направлен на служение подчиненным, вверенным попечению лидера. Пример такой власти и такого служения Христос дал своим ученикам, и Бонхёффер стремился подражать Ему.
Бетге вспоминал о том, как в самом начале существования семинарии – они тогда всего несколько дней пробыли в Цингсте – Бонхёффер спросил, кто поможет прибраться на кухне. Добровольцы не вызвались, и тогда Бонхёффер заперся на кухне и сам принялся мыть посуду. Студенты кинулись за ним, но он не открыл им дверь. Об этом происшествии Бонхёффер в дальнейшем не обмолвился ни словом, но суть уловили все: он пытался привить ученикам ту же культуру взаимопомощи, что царила в его детстве, в доме его родителей. Эгоизм, лень, жалость к себе, манера перетягивать одеяло на себя – все это искоренялось. Так наследие семейства Бонхёфферов входило в жизнь и практику семинарий.
Другим неудобным для исполнения правилом совместной жизни стал запрет обсуждать брата у него за спиной. Бонхёффер прекрасно понимал, что жизнь согласно заповедям Нагорной проповеди никому не дается легко и естественно, однако если порой студентам казались тяжелы правила, ежедневные медитации и другие формы религиозной жизни, по крайней мере, на скуку в Финкенвальде никто пожаловаться не мог. Во второй половине дня непременно выделялось время для прогулок и спорта. Бонхёффер, как в его детстве – мать, неустанно организовывал досуг, затевал различные игры. Сражались в пинг-понг, в поисках директора студенты, как правило, в первую очередь заглядывали в комнату со столами для пинг-понга. Не забывали и про футбол. Шёнхер вспоминает, что «Бонхёффер, отличный бегун, всегда возглавлял нападение»319. Дух соревнования был присущ молодому ректору семинарии в полной мере, и Бетге вспоминает, что «он терпеть не мог проигрывать, когда мы состязались на берегу в толкании ядра, точнее, в толкании камней»320.
Альберт Шёнхер уточняет, что после ужина и вечернего отдыха в десять часов проходила завершавшая день сорокапятиминутная служба, «последняя нота дня, проведенного с Богом. Затем – тишина и сон. Так складывался день»321.
* * *
Бонхёффер ответил Барту по поводу его беспокойства насчет «монашеской» атмосферы Финкенвальде. Дитрих и сам относился к «пиетизму» с недоверием, но понимал, что столь же неправильно рассматривать любое прилежание в молитве и духовных дисциплинах как «законничество». Он наблюдал это уже в «Юнионе»: студенты гордились тем, что противостоят легализму так называемых «фундаменталистов», и ничего не предлагали взамен в сфере богословия. Итак, он писал Барту:
...
Работа в семинарии доставляет мне огромную радость. Академическая и практическая сторона прекрасно сочетаются друг с другом. Приходящие к нам молодые богословы поднимают как раз те самые вопросы, которые беспокоят меня в последнее время, и это, разумеется, придает определенный тон нашей совместной жизни. Я твердо убежден в том, что с учетом знаний, которые эти молодые богословы приносят с собой из университета, и той самостоятельной работы, которую предстоит им вести в приходах… им требуется совершенно иная, чем прежде, подготовка, и совместная жизнь в семинарии обеспечивает ее. Вряд ли вы можете себе представить, какими опустошенными приходят к нам почти все братья! Им недостает не только богословских прозрений, и в особенности знания Библии, но даже понимания собственной внутренней жизни. Помню, как на открытом семинаре – на единственном вашем открытом семинаре, где мне довелось побывать – вы с полной серьезностью заявили студентам, что порой готовы отказаться от лекций и прочих академических занятий и вместо этого просто зайти невзначай к знакомому и спросить его, как спрашивал в старину Август Толук: «Как поживает твоя душа?» На эту потребность до сих пор никто не откликнулся, не удовлетворила ее и Исповедническая церковь. Лишь немногие видят в такой работе с молодежью важную задачу Церкви и пытаются что-то сделать, но на самом деле этого ждут от нас все. К сожалению, я вряд ли пригоден к такой миссии, но я стараюсь напоминать братьям друг о друге и это кажется мне самым главным. Несомненно, и богословский труд, и подлинное пастырское братство может вырасти лишь внутри жизни, сосредоточенной на Слове, благодаря утренней и вечерней службе и ежедневным фиксированным часам молитвы… Обвинение в законничестве я решительно отвергаю. Разве законничество – усилие христианина постичь, что есть молитва, и готовность отвести достаточно времени на то, чтобы это понять? Один заметный член Исповеднической церкви недавно сказал мне: «Сейчас нет времени на медитации, надо научить семинаристов читать проповеди и проводить катехизацию». По-моему, это либо полное непонимание того состояния, в котором приходят к нам сегодня семинаристы, или же тяжкое заблуждение относительно самой сути проповеди и катехизации. Сегодня начинающие богословы вполне серьезно задают своим наставникам вопрос: «Как научиться молиться? Как научиться читать Библию?» И если мы не сможем ответить на эти вопросы, то чем вообще мы сумеем им помочь? Это вовсе не такие очевидные вещи, и раздраженный ответ: «Если человек и этого не знает, нечего принимать сан» отлучит от профессии любого из нас. Для меня совершенно очевидно, что подготовка к проповеди и катехизации имеет смысл лишь тогда, когда наряду с ней – одновременно с ней! – проводится серьезная и трезвенная богословская, экзегетическая и догматическая работа, иначе весь упор недолжным образом смещается на «практические задачи»322.
