У Бьярни был обычай каждую осень ездить в горы, как это делал его отец, и в такое время ни один человек не смел причинять вред другому. Торварду Лекарю стало известно, что Торкель тоже готовился ехать в горы и собирал людей, чтобы те ехали с ним ему в помощь. Торвард сообщил об этом Бьярни. Тогда Бьярни передумал ехать и посылает вместо себя других людей. Вот люди поехали в горы, и встреча их была не такой, на какую надеялся Торкель, и некоторое время все спокойно.
Общество также требовало от своих членов соблюдать мир в местах, где люди вместе ловили рыбу. В главе 14 «Саги о людях из долины Лососьей реки» рассказывается:
В Широком фьорде есть одно место для ловли рыбы, и это Острова Бьёрна. Там много островов, и все они лежат друг подле друга, и воды вокруг них были очень богаты рыбой. В те времена люди частенько отправлялись туда рыбачить, и во всякое время там было полным-полно народу. Мудрые люди полагали очень важным, чтобы рыбаки на островах хорошо ладили друг с другом; говорили, будто бы рыбная ловля не будет особенно удачной, если люди станут там нарушать мир, и оттого рыбаки по большей части очень старались вести себя как подобает.[356]
Для исландца, стремившегося обеспечить себе выгоду и безопасность и одновременно сохранить честь, существовали пути и помимо кровной мести. Именно на этот факт обращает внимание своего сына Одда, недавно получившего титул годи, Офейг, хитроумный старик-отец из «Саги о союзниках», объясняя немного наивному юноше принципы исландской распри: «Человеку, который ставит свою честь и судьбу своего дела в зависимость от того, сколько народу примкнет к нему на тинге, не следует ждать ничего хорошего» (глава 7 саги в редакции «Книги с Подмаренничных полей»). Нельзя забывать, что каждый человек был узлом сети противонаправленных связей и разные социальные силы тянули его в разные стороны. По закону в качестве объекта мести позволялось выбирать любого члена враждебного рода, но исландские социальные институты тем не менее вырабатывали такие правила поведения, что и нуклеарные семьи, и роды в целом умели избегать кровопролития — во всяком случае таких масштабов, какие традиционны для обществ, практикующих кровную месть. Поиск возмещения (каковым могла быть и кровная месть) происходил в рамках более широкой стратегии, когда общественный лидер — частное лицо, подобно современному политику или предпринимателю, искал средств увеличить свое влияние и поэтому с легкостью прибегал к компромиссным решениям, освященным местными традициями и правовыми прецедентами. Язык, на котором написаны саги и которым рассказывается о распрях, есть язык чести, но сами исландцы и особенно их лидеры относились к распре скорее как к бизнесу.
Вира, то есть деньги или иные материальные активы, которыми откупаются от кровной мести, известна практически во всех обществах, практикующих кровную месть и распрю. Как правило, в таких обществах согласие взять виру считается бесчестием, а стало быть, рисуется как неприемлемое, но в Исландии все наоборот — там согласие на виру не считалось ни в коей мере постыдным. Поскольку общество резко осуждало всякие проявления неумеренности, взыскующие возмещения запросто принимали виру. Не следует упускать из виду и того, что вира представляла собой для частного лица реальную компенсацию понесенного ущерба, ведь она выплачивалась непосредственно пострадавшему, а не в бюджет государства.
Традиция брать виру была вывезена в Исландию из Норвегии и является частью общескандинавского социального наследия. Существенная разница между вирой в континентальной Скандинавии и в Исландии заключается в том, что у исландцев этот институт действовал независимо, то есть решения принимались коллегиально, а не под давлением носителей власти — херсиров и конунгов, которые в Норвегии, Швеции и Дании могли оказывать поддержку той или иной тяжущейся стороне и силой вынуждать другую соглашаться на те или иные условия. Исландцы, напротив, как на частном, так и на групповом уровне вырабатывали все условия мировой самостоятельно. Конкурентная, предпринимательская природа исландской политической, общественной и государственной жизни лежала в самой основе всех финансовых транзакций, совершаемых в рамках разрешения распри. Годи увеличивали свою власть и социальный престиж, способствуя замирению сторон, — и одновременно изыскивали способы получить и свою долю.
Участвуя в перераспределении богатств и имущества, годи оперировали в рамках общенациональной сети социальных связей, которая лишь укрепляла исландскую культуру «большой деревни». Рассмотрение дел в исландских судах всегда проходило бойко, если не сказать боевито, то же касалось и внесудебных соглашений — ведь речь всякий раз шла о том, чтобы договориться о конкретной сумме компенсации. А богатство зачастую конвертируется во власть — в ситуации, когда обладающие богатством частные лица берут под контроль тот или иной сектор (или сектора) экономики. Исландские годи захватили значительную часть рынка управления распрями и поддержки исландского общества в рабочем состоянии. Цели годи как лидеров заключались в том, чтобы, участвуя в распрях в качестве стороны или третьего лица, от раза к разу богатеть и при этом не лишиться жизни. Осознав это, можно задать себе вопрос, насколько такие люди были заинтересованы в абсолютизации идеи «чести» и в разжигании злобы и ненависти, без которых невозможна настоящая распря с кровной местью.
Язык распри
Подлинная природа института исландской распри видна сквозь призму института представительства и иных форм вмешательства третьих лиц. Многоступенчатая система местных и общенациональных судов, собиравшихся в Исландии каждый год в одно и то же время в одном и том же месте и требовавшая от сторон знания законов и определенного стандартизованного поведения, предоставляла исландцам массу возможностей для торга. Правовые традиции, унаследованные из Норвегии и развитые на острове, не только усилили и легитимизировали роль посредников, замирителей и представителей, но стали обеспечивать последним престиж и уважение. Установившийся общественный порядок, подкрепленный институтом представительства, породил уникальную исландскую систему «контролируемой распри». Сдвиг от «самопомощи» — этим термином в антропологии обозначается общественный порядок, при котором каждая сторона должна брать дело в свои руки, — с ее зачастую бесконтрольным насилием к иным формам поведения, а именно к общественно одобренной демонстрации, с одной стороны, серьезности намерений, с другой — умеренности, снизил социальную потребность в кровной мести и расчистил путь культуре компромисса.
