«Простите друг другу, от всего сердца, полностью, как должны искренние христиане».
9 мая 1429 г. Карл VII писал циркулярное сообщение населению своих городов, «зная, что для них, как для верных подданных, не может быть большей радости и утешения». Писать пришлось в три приёма и заканчивать на следующий день, по мере того как приходили вести – одна за другой.
Возблагодарив Бога за то, что Он сжалился над несчастным и столь верным народом Орлеана, король сообщал сначала о переброске провианта в осаждённый город и о взятии форта Сен-Лу. Эта часть составлена ещё осторожно, без уточнения, «как и кто»
«Письмо это было уже написано, когда к нам около часа пополуночи прибыл герольд». Взят форт Сент-Огюстен, взята Турель. «И нет слов, достойных восславить эти подвиги и дивные дела, о которых сообщил нам герольд, и другие ещё, совершённые Девушкой, которая всё время лично присутствовала при всём этом».
«И после этого ещё прибыли к нам два дворянина и привезли нам об этом письмо руки господина де Гокура. Кроме того, в этот же вечер получили мы достоверные сведения»: английская армия отступила, «оставив свои бомбарды, свои пушки, большую часть своего продовольствия и обоза».
Четыре месяца прошло с того дня, когда она в слезах крикнула отцу Жерара Гийемета: «Прощайте, я ухожу в Вокулёр!» Теперь гонцы с такими письмами, как королевский циркуляр городам, мчались во все концы свободной Франции и за её пределы, в дружественные и в нейтральные страны.
Чтобы судить о произведённом впечатлении и о переломе настроений, нужно прочесть те пламенные строки, которые писал в Риме учёный французский клирик, получив известие об освобождении Орлеана. Он только что закончил компиляцию всемирной истории «от сотворения мира до 1428 года». Патриот, он оплакал на последних страницах судьбу Франции и её короля, «нового Приама». Теперь он сел писать дополнение к своему труду.
«Произошло событие столь великое, столь значительное и столь неслыханное, что, кажется, не было такого от начала мира. В королевство Французское пришла девушка; она пришла лишь тогда, когда королевство было уже накануне полной гибели и скипетр готов был перейти в чужие руки… Тебе, Боже мой, Царь царей, воздаю я хвалу за то, что Ты унизил гордого, сломив и обуздав наших противников силой Твоей десницы».
С другого конца Европы, из Брюгге, ему вторит Джустиниани, сообщающий в Венецию:
«Смею вас уверить, что если бы этого не случилось, не прошло бы двух месяцев, как дофин должен был бы бежать и бросить всё – ему уже нечего было есть и не было ни гроша на содержание при себе хотя бы пятисот воинов… И смотрите, как помог ему Бог: как через женщину, то есть через Владычицу нашу Богородицу, Он спас человеческий род, так через эту девушку, чистую и без единого пятнышка, Он спас самую прекрасную часть христианского мира… Видит Бог, какую радость по всей стране вызвали эти известия».
Оба они – и французский клирик в Риме, и венецианский купец во Фландрии – подчёркивают эту сторону больше всего: освобождение Орлеана для них действительно «знак», доказательство того, что в историю вошла «служанка Божия», «девушка чистая и без единого пятнышка», какую призывали все светлые стороны средневековой души. Освобождение Орлеана окончательно определило и стремительно ускорило психологический сдвиг, наметившийся уже раньше. Как пишет Джустиниани, до этого немало было тех, кто издевался над «девицей, пасшей баранов»; но в то же время – за две недели до освобождения Орлеана – в самом Париже уже ждали чего-то необычайного, уже вытаскивали на свет Божий какие-то «пророчества».
Людям, погрязшим в убийствах, изменах, насилии и грабежах, всё это в конце концов надоело и опротивело до невозможности. Рыцари, ставшие разбойниками, крестьяне, обратившиеся в диких зверей, священники, торгующие благодатью, буржуа, занятые военными барышами или спасением собственной шкуры, – все они больше всего нуждались в чистоте. Это давно сознавал Жерсон, понимали это и другие наиболее чуткие люди. В самый тяжёлый момент, в предыдущем году, Ален Шартье в поэме «Надежда» предрекал «близкое» избавление, которое могло быть достигнуто уже только «молитвой и самопожертвованием». Он писал:
