О родина моя земная, Русь буреприимная! Ты прими поклон мой вечный, родимая, Свечу мою, бисер слов любви неподкупной, Как гора, необхватной, Свежительной и мягкой, Как хвойные омуты кедрового моря!..
Показательна реакция на поэму уже знакомой нам Зинаиды Гиппиус, записавшей в дневник то, что практически совпало по смыслу с записью Каблукова: «Особенно же противен был, вне программы, неожиданно прочтенный патриото-русопятский „псалом“ Клюева. Клюев — поэт в армяке (не без таланта), давно путавшийся с Блоком, потом валандавшийся даже в кабаре „Бродячей Собаки“ (там он ходил в пиджачной паре), но с войны особенно вверзившийся в „пейзанизм“. Жирная, лоснящаяся физиономия. Округлый, трубкой. Хлыст. За ним ходит „архангел“ в валенках.
Бедная Россия. Да опомнись же!»
Клюев насквозь видел публику, слушавшую его стихи: «…всё сволочь кругом…» Любопытные воспоминания оставил о Николае Рюрик Ивнев, который познакомился с ним ещё до войны. Вспоминал Ивнев, как после чтения стихов в салоне Швартц на Знаменской Клюев вышел вместе с ним, остановился у набережной Фонтанки и тихо произнёс как бы про себя:
— Пустые люди.
— Про кого это вы, Николай Алексеевич? — спросил Рюрик.
— Про всех… Про петербургскую нечисть. С жиру бесятся. Ни во что не верят. Всех бы их собрать да и в эту чёрную воду.
— Ну а дальше что?
Николай не ответил. После долгой паузы произнёс жёстким голосом:
— Интеллигенция не лучше их.
Ивнев задал, как ему казалось, естественный вопрос:
— Тогда зачем вы водитесь с нами?
Реакция Клюева поразила его.
«Он посмотрел на меня своими прозрачными глазами. При свете фонаря они показались мне до того страшными, что холодок прошёл по коже. Он, наверное, заметил это, потому что взял мою руку и крепко сжал её.
— Вас я не трону. Вы не из этой чёрной стаи.
Я улыбнулся:
— Можно подумать, что вы…
— Верховный правитель? — закончил он за меня.
— Вроде этого, — ответил я.
— Душно здесь, всё пропитано сыростью, — произнёс он загадочно. — Вот в Олонецкой у нас легко дышать.
Я хотел спросить у него, почему же он не живёт в Олонецкой губернии, а крутится здесь, в этой „душной сырости“, но он, как бы разгадав мои мысли, сказал:
— Если бы я остался там, то кто же был бы здесь».
