30 марта 1830 г. [Петербург][272]Вчера я имел разговор с Государынею Императрицею насчет того, что было мне сказано Карлом Карловичем[273] от имени Вашего Императорского Величества; но то, что я имел несчастие услышать от самой Государыни, так неожиданно и болезненно сразило меня, так обременило мне душу, что я по тех пор не буду свободно дышать, пока не объяснюсь с Вашим Величеством.
Будьте милостивы, Государь, избавьте меня от этого душевного паралича; позвольте увидеться с Вами на свободе и высказать перед Вами все мое сердце, на коем нет вины ни перед кем, а еще менее перед Вами.
Но я не знаю, скоро ли буду иметь счастие вас увидеть. Ждать же не могу: состояние мое слишком для меня несносно. Я должен объясниться письменно. Меня обвиняют перед Вашим Величеством в том, что я впутываюсь в дела литераторов. Против такого обвинения не могу принести никакого оправдания, ибо не знаю, на чем оно основано.
Прожив сорок лет без пятна и из этих сорока лет посвятив двенадцать исключительно семейству Вашего Величества, в котором мой нравственный характер мог сделаться коротко известен, я имел право надеяться, что никакой донос не может быть мне вреден, что я по крайней мере сто́ю того, чтобы помедлили делать на счет мой дурные заключения.
И теперь, в мои лета, я должен себя оправдывать против обвинения, мне неизвестного. В защиту свою могу представить только всю прошедшую жизнь мою.
До 1817 года, с которого начал я находиться при особе Государыни Императрицы[274], я жил уединенно в кругу семейства и писал. То, что я писал, смею сказать, говорит ясно о моем характере нравственном. Этот характер не был унижен никаким недостойным поступком; ссылаюсь на всех, кто знает меня лично, и на публику, которая с этой стороны отдала мне справедливость.
Во все это время моего авторства я ни с кем не имел литературных ссор и написал только две критики[275], когда сам издавал журнал[276], и эти критики были не бранные, а просто забавные; не отвечал ни на одну писанную против меня критику, не заводил партий, ибо писал не для ничтожного, купленного интригами успеха, а просто по влечению сердца, которое искренно выражалось в моих сочинениях; не искал похвалы, ибо презираю всякую выисканную происками похвалу.
Лучшие люди были моими друзьями и остались моими друзьями; заслужить их одобрение было моею наградою, и я приобрел его. Как писатель я был учеником Карамзина; те, кои начали писать после меня, называли себя моими учениками, и между ними Пушкин, по таланту и искусству, превзошел своего учителя.
Смотря на страницы, мною написанные, скажу смело, что мною были пущены в ход и высокие мысли, и чистые чувства, и любовь к вере, и любовь к Отечеству. С этой стороны имею право на одобрение моих современников. Стихи мои останутся верным памятником и моей жизни, и, смею прибавить, славнейших дней Александрова времени. Я жил как писал: оставался чист и мыслями, и делами.
С 1817 года начинается другая половина жизни моей, совершенно отличная от первой. Я был приближен к особе Государыни Императрицы. Смею сказать, что я приобрел доверенность Ее Величества: это мой лучший аттестат. В это время я продолжал еще писать.
