Днём — гнём Радугу, словно лук….
А старик Акимыч кивал и улыбался заросшим ртом с редкими коричневыми зубами.
Гитара порокотала напоследок и умолкла. Вася благодарно погладил ее.
— Какая красивая. Как виолончель…
— Ого, да ты разбираешься в инструментах!
Вася сказал, что не очень разбирается, Просто знает, как некоторые из них называются. И любит их разглядывать, когда по телевизору показывают большой оркестр. И признался:
— Бывает, что он еще играть не начал, а у меня внутри… ну, уже будто музыка, только непонятно какая…
— Да, Василий Олегович, кажется, на роду тебе написано быть музыкантом, — вставил свое суждение Акимыч.
— Да ничего не написано! У меня же слуха нету!.. А когда вижу оркестр, кажется, будто вокруг тайна какая-то. Откуда она, вся музыка берется…
— Слух у тебя есть, только внутренний, — решил Филипп. — Ну а если он даже не прорежется, это не беда. В музыке семь нот, в радуге семь красок. Красками можно такую картину написать, что будет звучать, как симфония…
— Как твой «Незнакомый город»? — сказал Вася (он давно уже был с Филиппом на ты).
— Ну… может быть. Не знаю — смутился Филипп. — А ты считаешь, что он звучит?
— Еще бы!
— Спасибо, порадовал… Но я не о том. Я насчет красок… Может, хочешь попробовать?
— Я… не знаю.
Вася хотел. Было интересно, как это из-под кисти выходят облака, деревья, волны, дома и целые сказочные города? Но… страшновато. Вот не получится ничего, и Филипп с Акимычем станут его утешать.
Филипп, кажется, понял.
— Ну, смотри. Как захочется, скажешь… А я сейчас, с ходу, придумал картину. Будто ты ее нарисовал словами…
— Я же ничего не рисовал!
— Ты сам не заметил… Называется «Мальчик и музыка». Знаешь, что там будет? Вечерняя… нет даже ночная улица с огоньками в старых двухэтажных домах и с луной за деревьями и облаками. Луна эта все освещает, но не сильно, туманно. А посреди улицы стоит мальчик, спиной к нам…
— Как на той картине?
— Да. Но не совсем так. И он покрупнее…
— А при чем тут музыка?
— Подожди… Он стоит, запрокинув голову, а перед ним в лунной полутьме — громадная, выше домов и деревьев, скрипка. Она видна не очень ясно, размыто, но все же понятно, что это скрипка…
— А громадная, потому что музыка тоже громадная, да?
— Видишь, ты все понимаешь! Да… И мальчик смотрит на нее и будто пытается что-то разгадать. Или прочувствовать до конца… А полумрак и облака слегка клубятся, и словно образуют очертания других инструментов. Даже не очертания, а намеки…
— Здорово, — вздохнул Вася. Он будто увидел картину своими глазами. — А когда начнешь?
— Не знаю, надо сперва, чтобы яснее сложилось в голове… Я думаю, что, может быть, это будет немного в манере Марка Шагала… Слышал про такого художника?
— Не-а, — честно сказал Вася.
— Я тебе сейчас покажу его картины, — засуетился Акимыч и начал вытаскивать из-под койки папки.
Конечно, Вася не только торчал в каюте и разговаривал. Он облазил весь пароход. В машинном отделении пахло болотистой водой, и кто-то, кажется, шевелился за обросшими мохнатой ржавчиной котлами и шатунами. В каютах с выбитыми стеклами стоял какой-то особый «древне-пароходный» запах — смесь теплого старого дерева, превратившейся в чешую краски и угольного дыма, которым когда-то пропиталось ветхое судно.
