Книга Все не случайно - Вера Алентова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 132
Доктора были правы: болезнь прогрессировала, и мама иногда переставала нас узнавать. Ей казалось, что она находится в чужом доме и вокруг ходят чужие, агрессивные и незнакомые ей люди: так она писала своему любимому брату Димочке с мольбой забрать ее отсюда, от этих злых людей. Потом она это письмо оставила там, где писала, а я его с болью прочла. Однажды мама нашла и почему-то спрятала Володин паспорт. Мы долго его искали во всех возможных местах и нашли его уже после смерти мамы, когда переезжали из Олимпийской деревни.
Мама очень поправилась, потому что все время хотела есть и ела все подряд из холодильника. Заодно мама щедро кормила и нашу собаку. Собаке это было тоже вредно, но мама забывала мою просьбу не кормить собаку, и их общее пиршество не прекращалось.
Однажды мы пришли домой, а мамы нет. Мы поначалу подумали, что она, может быть, поехала к себе, хотя ощущение у нас было, что вообще-то она забыла, что у нее есть своя комната. Позвонили туда. Соседи ответили, что ее нет и давно не было. Попросили перезвонить, если появится, но звонка не последовало, и Володя отправился в отделение милиции, которое находилось на территории Олимпийской деревни, писать заявление о пропаже пожилого человека. Написал, отдал дежурному, а уходя, услышал из недр отделения знакомый голос. Прошел в глубину помещения и увидел маму, беседующую с милиционером: к счастью, она тут же узнала Володю. Милиционер объяснил, что нашел маму бродящей между домами: где живет, она не знает и как зовут – не помнит. Отдавая Володе маму, милиционер сказал, что случай это не редкий, и посоветовал во все карманы положить записки с именем-фамилией и номером телефона, куда звонить, если мама опять уйдет. «И, когда уходите, газ отключайте, а то и взорвать может!» – добавил он.
Записок я написала много и рассовала всюду, куда можно, но покой потеряла окончательно.
И тогда мой муж взял дело в свои руки. Он попытался мне разъяснить, что такая жизнь невозможна для всех, что сиделку мы взять не можем, потому что нет денег, а оставлять маму одну без присмотра нельзя. Нужно искать место, где за ней будут следить. В Дом ветеранов сцены в таком состоянии ее не возьмут, надо искать медицинское учреждение. Мы обратились к друзьям-врачам за советом и помощью, и из нескольких возможных вариантов нам посоветовали что-то вроде пансионата в городе Видном, под Москвой: это не сумасшедший дом и не дом престарелых, а именно пансионат с неврологическим направлением. Друзья-врачи сказали, что в Москве тоже найдется парочка таких учреждений, но они хуже и по уходу, и по врачам, и по помещению.
Мы с мужем поехали в Видное посмотреть, что это за учреждение.
Поговорили с заведующей, посмотрели большое, старинное здание, стоящее посреди сада, просторные палаты с высокими потолками и широкими коридорами… Чисто и очень тихо. Выяснили: чтобы туда попасть, нужно отдать принадлежащее маме жилье и пенсию.
Когда мама в первый раз устраивала свое уютное гнездышко, поменяв брянскую квартиру на комнату в Москве, жилищный вопрос в столице стоял так же остро, как и всегда. Наша двушка тогда была маленькой, и казалось естественным прописать к маме Юлю: и чтобы была возможность обменять и увеличить жилплощадь, если захотим съехаться, и, чтобы не потерять жилье в случае маминой смерти. Но сама мама нам этого варианта не предложила, да и была она еще относительно молодой и полной сил женщиной. О таких вещах задумываются, когда начинаются болезни и мысли об уходе в другой мир. Мысли об уходе, естественно, у мамы появились, но так пугали своей неизбежностью, что превратились в табу. Мама боялась смерти как-то по-детски: если не думать о ней и ни в коем случае не говорить, то ее как будто и не существует. Табу! Может быть, поэтому она не поехала на похороны брата в Казань?..
Потому и прописать Юлю к себе – это значило допустить мысль, что ее самой не будет, что она умрет. Эта мысль исключалась.
Предложить ей такое нам самим тоже не представлялось возможным. Мы и не собирались ее тревожить: мы были благодарны за ее помощь – и деньгами, и заботой о Юле, были благодарны стране за бесплатную, хоть и маленькую квартирку… И мысли о том, чтобы мамину комнату не потерять, мы даже уже не держали в голове.
И мамино жилье, и пенсию мы готовы были отдать государству в обмен на врачебную заботу. Но решение устроить маму в Видном далось нелегко: мне казалось, что я совершаю предательство по отношению к самому близкому человеку. Но жизнь, которой мы жили последнее время, стала кошмаром.
В маминой палате стояли четыре кровати и четыре тумбочки, комната большая и светлая, шкафа не было, да и зачем – вся одежда казенная, так персоналу легче за ней ухаживать. Одежда чистая и новая, не выцветшая. Я навещала маму раз в неделю, привозила ей ее любимые вкусности. При четырех кроватях в палате было только двое: мама и еще одна пожилая женщина, позже появится третья.
Медсестра, очень славная и добрая женщина, которая ухаживала за обитательницами маминой палаты, когда была ее смена, всегда меня утешала. Видя, как я горюю, она рассказывала о своей маме, которой тоже требуется уход, но у нее светлая голова, и это меняет все: с ней можно обо всем договориться, и она не уйдет из дома.
«А вашу, – говорила медсестра, – нельзя оставлять одну, и здесь ей хорошо, не расстраивайтесь! И себя не терзайте. У нас хорошие люди работают, добрые. И ваша мама очень хороший человек: все, что вы приносите, она раздает. Эта болезнь очень выявляет человеческие качества. Есть жадные, капризные, недобрые, а ваша мама очень деликатная и добрая».
Мысленно я благодарила эту чудесную медсестру за ее слова, но на душе у меня все равно было очень тяжело. И еще я размышляла: почему же дома мама чувствовала себя в стане врагов? Ну, можно, наверное, при этом заболевании не узнавать близких, но почему она считала нас врагами? Потом я подумала, что, может быть, так происходило потому, что я все время от нее чего-то добивалась: учила с ней стихи, пыталась доказать, что зарплату она в своем музее получила, утверждала, что никто не травит ее газом, просила не кормить собаку, не уходить из дома и все время пыталась восстановить «распавшуюся связь времен» в ее несчастной голове. Я не могла принять реальность, согласиться с тем, что моя остроумная, интеллигентная, такая любимая, обидчивая мама потеряла разум. Таблеток нам никаких не прописали, и я любыми доступными средствами пробивалась к разуму, который ее оставил.
В Видном же никто маму не тревожил никакими просьбами и требованиями. Наконец там все-таки была какая-то терапия, следили за давлением пожилых пациентов. И мама была доброжелательна и спокойна. Иногда, когда я к ней приходила, она не вполне меня узнавала, но очень вежливо слушала наши новости, которыми я ее развлекала и все-таки старалась пробудить в ней воспоминания о нас. Но иногда, когда я появлялась в палате, она радостно вскидывала глаза и говорила, совершенно счастливая: «Веруська пришла! Как Юлька, как Володя?» Когда это случилось в первый раз, я заплакала от радости и бросилась ее целовать и рассказывать про нас, в полной уверенности, что все пришло в норму и будет нам счастье за все наши муки! Но радость длилась только пять минут: потом узнавание и интерес пропали, осталась одна врожденная деликатность. Мама понимала, что я не чужая, но кто я – не понимала. Но она ни в коем случае не производила впечатление «овоща». Заподозрить, что ее колют или травят какими-то не теми таблетками, было ни в коей мере нельзя. Это была мама… вернее, не так. Это была Алентова Ирина Николаевна, какой ее знали люди. Милая и доброжелательная. Она не была мамой, потому что меня как дочку не узнавала, за исключением трех, может быть, за все время светлых раз.
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 132
Внимание!
Сайт сохраняет куки вашего браузера. Вы сможете в любой момент сделать закладку и продолжить прочтение книги «Все не случайно - Вера Алентова», после закрытия браузера.