Кроваво-красное небо, Порывистый ветер качает Кровавую гроздь рябины. Догоняю бежавшую лошадь Мимо стекол оранжерии, Решетки старого парка И лебединого пруда…
«Это чьи?» — спросила Нинка Стожарова. «Мои!» — с пьяноватым вызовом ответил Роб.
«А знаешь, здорово! — сказал присутствующий аппаратчик Юрий Юрченко. — Это что-то новое у тебя, Роб?»
Глыбообразный Юрченко был в глазах богемы сущей персонификацией правящего класса, однако Роберт упорно всех убеждал, что «Юрка» отличный парень, что к нему только нужен товарищеский подход, и тогда он раскроет свои внутренние сокровища.
Анка попеняла подвыпившему мужу: «Ну что ты ерничаешь, Роб? Ведь все же знают, что это не твое».
«А чье же? — хохотнул Роб. — Ну, братва, догадайтесь, чья стихоза?»
Кто-то сказал Блока, кто-то вспомнил Белого, стали гадать — Волошин, Хлебников; хозяин только отмахивался.
«Вот Ваксон, наверное, знает», — предположил Юрченко и уставился чекистским прищуром.
«Конечно знаю, — сказал Ваксон. — Это Гумилев».
«Браво, Вакс!» — вскричал Роберт и хлопнул ладонью по столу, разбрызгав прованское масло шпрот.
«Ну вот видите, какая эрудиция демонстрируется, — со странной похабноватостью умилился Юрченко. — Вы, конечно, это в Магадане почерпнули, Ваксон?»
«А вы откуда это знаете, Юрченко?» — выпятился подбородком Ваксон.
«Я этого не знаю, — хохотнул Юрченко. — Мы не на белогвардейской поэзии росли».
«Все знают, на чем ты рос, Юрч!» — крикнула с подоконника Нэлка. Она там сидела с кабардинским поэтом Ады. У Ваксона дергалась щека. «Я не про Гумилева спрашиваю, а про Магадан. Про Магадан откуда узнали, гражданин начальник?» Юрченко совсем уже каким-то зловещим образом расмаслился. «Из вашего личного дела, Аксён Савельевич Ваксонов, 1932 года рождения, Гринбург по матушке».
«Вот падло какое», — сказал Ваксон Нинке и показал большим пальцем на человеческую глыбу.
«От падлы слышу! — не выдержал Юрченко и дальше полностью сорвался: — От врага, от предателя, от троцкиста-фашиста еврейского!»
Развернулся отчаянный скандал. Драка не началась только благодаря тесноте за столом. Юрченко, весь дрожа, словно потревоженное тесто, позволил себя увезти черт знает куда, может быть, прямо на Лубянку. С тех пор пошел круто вверх и фактически стал хозяином всего Союза писателей.
Далее следует продолжение главы «1968, ночь с 20 до 21 августа. Акция».
Оторвавшись от номенклатуры, Тушинский заспешил по набережной, и тут его окружили молодые парни, персонажи, прямо скажем, плакатного характера. «Ян, тут ребята хочут с вами сфотографироваться. Нет возражений?» Это была хоккейная команда Киевского СКА на профилактическом отдыхе. И с ними была Заря. Вот она и спрашивала. Как же так получается, моя Заря? Ты, фанатичка моих стихов, искажаешь глагол «хотеть»? Она сияла, показывая спортивным офицерам, как запросто обращается к национальному сокровищу. «Как это здоровски, Ян, всем запечатлеться с тобой в такой памятный день!»
«Постой, постой. Заря, в твоем голосе, мнится мне, звучат какие-то странные нотки».
«Да это радость, Янчик, звучит. Я так рада за чехов. Все-таки здорово, что мы им от всей щедрости души преподнесли профилактическое освобождение!»
«Профилактическое освобождение, ты говоришь? Да от чего же профилактика, Заря? От триппера, что ли?»
«Ой, Ян, ты меня уморил! От буржуазии профилактическое освобождение, а вовсе не от… того, что ты сказал».
«Ну, Заря, в тебе, похоже, юмор пробуждается. Это ты сама придумала?»
«Ну почему же я-то? Все ребята так говорят, а им тренер так сказал, полковник Балуевский. Ну, ладно, Янчик, мы купаться идем. Не хочешь с нами искупнуться?»
