Не мани меня в даль, Не буди меня сказкой обманной Золотого вина, золотого крыла тишины, Не развеешь ты мне мишурою своею обманной Бесконечные сны, бесконечные желтые сны.
Конечно, критики скажут о вторичности, несовершенстве этих стихов. Но нам они нравились, потому что были созвучны с нашим состоянием души.
Со стороны Пушкинской неотвратимо надвигался двенадцатый троллейбус. Огромный двухэтажный сарай. Их уже практически сняли с маршрутов, осталось всего несколько машин. Считалось, что такой троллейбус приносит удачу.
— Повезло тебе, — засмеялся Виталий, — жди удачу. Значит, через три дня там же?
— На том же месте, — ответил я, — а удачу делим пополам.
Я побежал к счастливому троллейбусу, а Виталий пошел к метро.
Мы договорились встретиться через три дня у кафе «Красный мак» в Столешниковом… А встретились через сорок восемь лет в Доме кино.
Через три дня Виталий не пришел в условленное место, не появился он и на улице Горького. По Бродвею пополз слушок, что его арестовали за какие-то стихи.
Одновременно с ним исчезли еще два ярких бродвейских персонажа: Володька Усков и Володька Шорин, по кличке «Барон». Они стали персонажами антисоветской пьесы, сочиненной Александром Гавриловичем, впоследствии литейщиком-интеллигентом.
Двадцатого июня 2001 года я в «МК-воскресенье» опубликовал очерк «Вечерние прогулки пятидесятых годов», где писал о том, что пропал с улицы Горького и сгинул в ГУЛАГе поэт Виталий Гармаш. А через некоторое время получил письмо от товарища своей молодости, мы встретились в Доме кино, и он рассказал мне свою трагическую историю.
* * *
Как появился в его жизни человек по имени Володя, Виталий Гармаш не может сказать до сих пор. Тот, словно из небытия, материализовался где-то за ресторанным столом, потом они гуляли по ночной Москве и читали друг другу стихи.
Сегодня, когда прошло почти полвека с тех непонятных времен, Виталий вспоминал, что почти ничего не знал о новом товарище, кроме того, что тот читал по памяти всего Есенина. Они гуляли по улице Горького, ходили в пивной бар на Пушкинской площади, любили заглянуть в «Коктейль-холл» и посидеть в «Авроре». Не поужинать, не выпить, а именно посидеть. Было в те годы такое ритуальное действо.
Мы приходили в ресторан, одетые во все самое лучшее, брали легкую закуску, сухое вино, слушали музыку, танцевали, трепались со знакомыми.
Выпивка и еда нас мало интересовали. Главное было, если ты пришел без барышни, наметить за чьим-то столом хорошенькую девушку и постараться пригласить ее танцевать. А дальше — как карта ляжет: или умыкнуть ее из ресторана, или получить телефон.
Иногда возникали так называемые «процессы», когда спутники дамы начинали выяснять отношения по формуле: «А ты кто такой?» — или «большие процессы», когда начиналась драка.
Категорию ресторанных драчунов так и называли: «процессистами».
Новый друг Виталия почему-то не любил наших базовых кабаков: «Авроры», «Метрополя», «Гранд-отеля». Он предпочитал «Узбекистан», «Арагви», кафе «Арарат». Там, безусловно, вкусно кормили, но не было привычной компании.
Много позже я узнал, что эти кабаки, славящиеся своей экзотической кухней, посещали дипломаты и иностранцы, живущие в Москве, поэтому эти точки общепита находились под постоянным контролем МГБ.
