Как жаждет пустыня дождя, Как лондонец – солнца, Как бедняк – картошки, Как домовладелец – квартплаты, Как росянка – мухи, Как Герберт Сэмюэл – Палестины, Как женщина – с войны солдата, Так я жажду разговора с вами.
В июле ему предложили индийский офис, который он тут же принял и написал Асквиту, прося благословения.
«Ввиду наших прошлых отношений, – пришел ледяной ответ, – возможно, вы сочтете не совсем неестественным, что мне трудно понять и тем более признать ваши причины для поступка, который, по вашим словам, вы намерены совершить».
Назначение вызвало некоторую оторопь в рядах тори, особенно самых твердолобых, и лорд Дерби, военный министр, не удержался от протеста. «Назначение еврея Монтегю в индийское министерство вызвало, насколько я могу судить, неприятные чувства как в Индии, так и у нас, – сказал он, но поспешно добавил: – Лично я придерживаюсь очень высокого мнения о его способностях и рассчитываю, что он прекрасно справится».
Это был первый слабый выстрел против нового министра, который в конце концов превратится в неустанный обстрел.
Работая в министерстве по делам Индии, Монтегю вступил в непосредственный конфликт с Бальфуром, Ллойд Джорджем и сионистами. Создание еврейского государства в Палестине, по его мнению, должно было вызвать тревогу у индийских мусульман, но у него имелись и собственные сомнения в идеологии сионизма. В августе 1916 года он написал другу: «Мне кажется, евреи должны задуматься, чем они считают свое еврейство – религией или национальностью. Для себя я уже давно сделал выбор. Мне внушает ужас стремление к национальному единству». Он не объяснил, почему то, что естественно, чуть ли не похвально, для индийца, должно быть ужасно для еврея. Его реакция на самую идею национальной еврейской родины была эмоциональной и гневной. «Всю свою жизнь я пытался выбраться из гетто, – сказал он Ллойд Джорджу. – А вы хотите силой затолкать меня обратно».
Над ним как будто сгущалась тень Еврейского дома Полака; как будто бородатый отец и все праотцы до него восстали, чтобы терзать его. Борьба с сионизмом была для него не просто борьбой с политической философией, а элементом личного экзорцизма. Он считал еврейство чисто религиозным сообществом, а самого себя – англичанином, принадлежащим к иудаизму.
Безусловно, по своему образу жизни он был полным англичанином. Он входил в зачарованный круг высокородных и в какой-то степени высокоумных светских персонажей, который вращался вокруг Даффа Купера и его прекрасной жены леди Дианы.
У него был городской дом в Куин-Эннз-Гейт и сельский дом в Норфолке – Бреклс-Холл, большой елизаветинский особняк, который он перестроил за баснословные деньги, наняв сэра Эдвина Лаченса, архитектора, создавшего Нью-Дели. Там был большой зал, предмет его особой гордости, и, когда его видели там – помещика и хозяина – у огромного камина, под толстенными дубовыми балками, среди солидных атрибутов старой Англии, легко было забыть, что перед вами внук бородатого ливерпульского еврея, отделенный от гетто всего тремя поколениями. Он охотился и рыбачил, загонял и стрелял крупную и мелкую дичь, гулял, был заядлым натуралистом и орнитологом. Он не был радушным деревенским сквайром, вечно пьяным, но любил открытый воздух, туманные болота Норфолка, равнины, овеваемые ветрами, колышущийся тростник, крик диких птиц. Возможно, в самой глубине его привязанности к Англии было что-то слегка чуждое, однако он был самым английским из всех английских джентльменов.
