…Мне казалось – я гордый мыслитель, поэт… Но в несчастье – увы! – я простой человек!.. …Любовалась ты Сеной, прекрасной и тихой рекой, И никто не сказал: «Здесь найдешь ты навеки покой…»
Тем временем Адель Гюго, желая сохранить в памяти обстановку «готического дома» на улице Шоссе в Гавре, в котором Дидина и Шарль прожили семь месяцев, отправила туда своего друга, художника Луи Буланже.
Огюст Вакери – госпоже Гюго, 19 октября 1843 года
Чтобы вы не тревожились, отвечаю вам сразу же. Буланже сделал зарисовку их спальни. Удивительное сходство, теперь те, кто в ней не был, узнают ее. Итак, это сделано. Я привезу вам картину, когда поеду в Париж… Встречусь с вами в воскресенье. Эту неделю буду занят окончательным подсчетом ваших расходов. Все очень просто… Что касается садовника, который возвратился и требует 104 франка неизвестно за что, то я его выгнал… Мне хотелось бы узнать, не захватили ли вы вместе с чемоданами черный сундук, который вам одолжила моя сестра, – кажется, это единственная вещь, которую она требует…
Адель была мужественной и верующей женщиной. «Моя душа, – писала она 4 ноября 1843 года Виктору Пави, – улетела, если можно так сказать, покинула меня, чтобы соединиться с ее душой». Дом на Королевской площади долгое время был погружен в траур. Целыми днями мать держала в своих руках косу утонувшей дочери; Гюго сидел молча, на коленях у него была маленькая Деде. Старик Фуше сразу постарел лет на двадцать. На стенах и на столах можно было увидеть портреты погибшей четы, на сумке была вышита надпись: «Платье, в котором погибла моя дочь. Священная реликвия». Виктор Пави советовал Сент-Бёву помириться с семейством Гюго и стать их близким другом, «памятуя об этой страшной драме». Но тот отказался. После фатального 1837 года ему уже трижды делали такого рода предложения, трижды он мирился, а за примирением, говорил он, следовали новые оскорбления и разрыв. «Даже после этого ужасного несчастья я смог бы вернуться только в том случае, если бы она сама ясно сказала, что хочет этого: ее слова явились бы для меня повелением. Она этого не сделала. Теперь уж все кончено, и навсегда. Страшно подумать, но это так…» Зато Альфред де Виньи писал: «Перед таким несчастьем любые слова кажутся ничтожными или жестокими».
Смерть дочери нанесла страшный удар Виктору Гюго, он не мог прийти в себя. В декабре Бальзак, всецело занятый выставлением своей кандидатуры в члены Академии, посетил Гюго и, возвратившись домой, написал госпоже Ганской: «Ах, мой дорогой друг, Виктор Гюго постарел на целых десять лет! Говорят, он воспринял смерть своей дочери как наказание за то, что прижил с Жюльеттой четверых детей. Кстати сказать, он всецело поддерживает меня и обещал отдать свой голос за мое избрание. Он ненавидит Сент-Бёва и Виньи. Вот, дорогая моя, поучительный урок для нас, эти браки по любви в восемнадцать лет. Тут Виктор Гюго и его жена – наглядный пример…» Как видно, пересуды не щадят даже тяжкую людскую скорбь.
Жюльетта умоляла Гюго хоть немного рассеяться, отвлечься от своего горя. Он еще не способен был работать и попросил ее привести в порядок его записки о последних днях путешествия в Пиренеях, для того чтобы завершить работу над книгой, которая была начата со светлых воспоминаний и закончена в час нежданного несчастья. Часто он ездил в Вилькье на могилу дочери, где были посажены кусты роз, бродил по берегу, искал «страшное место», весь во власти мучительного отчаянья… «Воспоминания! Ужасен вид холмов!» В течение ряда лет он писал в день 4 сентября изумительные в своей трагической простоте стихи.
1844:
Ей десять минуло, мне – тридцать; Я заменял ей мир в те дни. Как свежий запах трав струится, Там, под деревьями в тени!..
О ангел мой чистосердечный! Ты весела была в тот день… И это все прошло навечно, Как ветер, как ночная тень![118]
1846:
Весна! Заря! О, память, в тонком Луче печали и тепла! – Когда она была ребенком, Сестричка ж крошкою была… —
На том холме, что с Монлиньоном Соединил Сен-Лё собой, Террасу знаете ль с наклоном Меж стен – небесной и лесной?
Мы жили там. – Побудь с мечтами, О сердце, в милом нам былом! — Я слышал, как она утрами Играла тихо под окном[119].
1847:
