26
Без каких-либо подозрений садился я в экипаж к Уайту; прошу это учесть. Подозрений не было оттого, что я лучше прочих представлял себе ситуацию. Не обольщаясь насчет проницательности полицейских, я все же верил: с моей помощью Дюпон скоро будет найден, а найденный Дюпон откроет правду об Эдгаре По — правду, недоступную скромным способностям балтиморских стражей порядка.
Уайт вошел со мной в гостиную «Глен-Элизы»; нас сопровождали еще несколько полицейских, мне незнакомых, и секретарь Уайта. Я продолжал рассказ, начатый в экипаже; говорил о прибытии Барона Дюпена в Балтимор, излагал свои соображения по поводу последних драматических событий. Однако характер замечаний Уайта вскоре заставил меня заподозрить, что он слушает невнимательно.
— Дюпен умирает, — повторял Уайт, выделяя интонацией то имя «Дюпен», то глагол «умирает».
— Без сомнения, в его состоянии повинны два негодяя, — в очередной раз объяснил я, — которые гнали меня через весь город, уверенные, будто я намерен помешать им сводить свои мелочные счеты с Бароном.
— В какой момент вы увидели одного из этих граждан целящимся в Барона? — вопросил Уайт, сидевший на краешке кресла. Секретарь с самого начала стоял за моей спиной, точно конвоировал. Как и всякий человек, я не люблю слежки; я постоянно оглядывался и думал: «Хоть бы он сел, вместо того чтобы нависать надо мной».
— Нет, со сцены я ничего не видел — мешал софит, который то вспыхивал, то гас; да и народу было слишком много. Кажется, несколько лиц я разглядел… Впрочем, совершенно ясно, что ни один их этих людей не способен на столь гнусное деяние.
— Вот вы говорите: «французы», «мерзавцы». А как их имена, этих мерзавцев?
— Не знаю. Один из них вчера чуть не убил меня. Шляпу мне прострелил, вообразите! Потом мы вступили в единоборство, и я, кажется, ранил его, защищая свою жизнь. А имена мне неизвестны.
— Тогда изложите все, что вам известно наверняка, мистер Кларк, — холодно произнес Уайт.
— Они французы; в этом я уверен. Видите ли, Барон Дюпен был по уши в долгах. Парижские кредиторы — они знаете какие? Следуют за должником по пятам. Вот и Барону даже в Балтиморе покоя не было. — Отнюдь не уверенный, что подобная назойливость характерна для всех парижских кредиторов, в сложившихся обстоятельствах я счел простительным сделать это предположение аксиомой.
Уайт, однако, ограничился снисходительным кивком, словно отвечая на лепет испуганного ребенка.
— Клода Дюпена нужно было остановить — ради доброго имени Эдгара По, — произнес Уайт.
Вот так поворот!
— Безусловно, сэр, — отвечал я.
— Вы раньше говорили, что его нужно остановить любой ценой.
— Совершенно верно, сэр. — После минутного колебания я продолжал: — Да, но только, видите ли, я имел в виду…
— Едва ли он выкарабкается, — подал голос секретарь. — Я про Дюпена, сэр. У него шансов не больше, чем у кабана на барбекю.
— У кабана на барбекю, сэр? — опешил я.
— Мистер Кларк, — продолжал Уайт, — вы хотели сорвать выступление Дюпена в лектории. Вы сами признавались в этом намерении, когда просили меня заняться поисками вашего французского друга.
— Да, но…
— На портрете, что вы принесли в участок, изображен Барон. Сходство не вызывает сомнений. Зачем вы заказали фон Данткеру портрет Барона?
— Нет, это портрет другого человека! Я ничего никому не заказывал!
— Кларк, мне надоели ваши сказки! Сочинительством заниматься будете в свободное время, а сейчас говорите правду! Свидетели в один голос заявляют, что смертельно раненный Барон улыбался точно так же, как и человек, изображенный на портрете! Такую улыбку, знаете ли, не подделаешь!
Меня бросило в жар — видимо, организм почуял опасность прежде, чем ее осознал мозг. В следующую секунду я заметил, что сорочка моя выпачкана кровью Барона. Еще секундой позже сообразил, что в коридоре, трясясь от страха, толпятся мои слуги. Полицейские, вошедшие вместе с Уайтом, куда-то пропали; зато явились другие, в количестве, достаточном для комплектации регулярной армии. На лестнице грохотали шаги, не одна пара ног топала в спальнях на втором этаже. Я понял: в «Глен-Элизе» обыск, и мое присутствие не смущает полицейских. Стены вдруг словно осели, перед глазами возник обугленный остов дома доктора Брукса.
