Книга Отрок. Перелом - Евгений Красницкий

Веденя извелся от досады на то, как же не вовремя его угораздило попасть к лекарке! Если бы нарвался на Гераську с приятелями, непременно с ними снова подрался бы, хоть Настена, отпуская его домой, и велела строго-настрого еще несколько дней поберечься. Но так ведь кипело же! Даже не из-за того, что подлостью его тогда взяли, и не из-за того, что побили, а потому, что именно из-за них он теперь все на свете пропустил! Даже бунт проспал. В лекаркином доме за тыном не слышно ничего, а в селе вон что творилось! Отца ранили, и мать едва по дому ходит, а Веденя в стороне оказался и не сделал ничего, чтоб им подсобить!

И в учении от своего десятка теперь отстанет. Даже просто прибежать на занятия и попроситься у наставника в меру сил с остальными рядом побыть, посмотреть да послушать не получится: когда отроки со старых выселок в село вернутся, неведомо. Отец сказал – не знает, что там десятники думают, не до того им сейчас, но Веденю, как только лекарка позволит, туда проводят.

Однако ни самого Гераськи, ни его дружков в селе не оказалось. Веденя не понял вначале, почему на его вопрос мать, до того радостно хлопотавшая вокруг него, враз замолкла, закаменела лицом, махнула рукой и, отвернувшись к печи, застучала там посудой. Отец хмуро глянул и кивнул на лавку возле себя.

Нет, Веденя знал, что по закону за бунт отцов держат ответ все мужчины рода, вышедшие из титешнего возраста, и Гераську с родичами никогда особо не любил, а после драки и подлости, которую они ему устроили, и подавно, но одно дело просто знать и желать им беды, а другое… Казнили их вместе с отцами и старшими братьями за тыном, на берегу Пивени.

– Жалко стало? – жестко оскалился Фаддей, глядя на растерянное лицо сына. – И зря! Их судьбу не сотник решил, а их отцы, когда в бунт пошли. И если бы они верх взяли, тоже никого не пожалели бы! – Чума вздохнул и рубанул кулаком по колену. – И правильно, что не пожалели бы, правильно! Иначе нельзя: пожалеть чужих – своих под удар поставить. А ты запомни на будущее: жизнь и смерть твоего рода на тебе. Всегда. И ни на ком больше.

Вот и драться теперь Ведене стало не с кем. А если бы подрался, да тетка Настена прознала, то пожалуй, еще на неделю от занятий отстранила бы. А так через три дня она через Снежанку передала, чтоб к ней зашел. Осмотрела и рукой махнула – мол, все, хватит бездельничать – здоров. Веденя домой бегом помчался, влетел с разгона в дверь и замер посреди избы: неспешно беседуя о чем– то с отцом, за столом сидел Алексей Рябой. В ответ на приветствие смутившегося отрока десятник добродушно кивнул ему:

– А, Веденя… Гляжу, здоров уже? Что лекарка-то говорит?

– Так, дядька Лексей… Здоров я! – немного растерялся отрок. И от того, что наставник к нему не как к сопляку обращается, и от того, что понял: его и дожидались. Но тут же собрался и доложил как положено: – Тетка Настена сказывала, что двери головой еще седмицу открывать нельзя, а так – здоров!

– Ну вот и отлично, – кивнул Рябой и распорядился. – Завтра до рассвета будь верхами у ворот. Мы с Лукой на выселки едем, и ты с нами. Пора десяток принимать, старшой, – подмигнул наставник, – а то Одинцу там тяжко… – и, попрощавшись с Фаддеем, направился к двери.

Он успел не только дверь за собой прикрыть, но и в калитку выйти, а Веденя все стоял, смотрел ему вслед и приходил в себя от новости. Старшой. Конечно, лестно такое от второго десятника Ратного услышать, только он уже знал, что остальные отроки, пока он у Настены отлеживался, в самом настоящем бою побывали. Врагов пленили, и ранения у них боевые. Примут ли они теперь его старшинство? И с Ефимкой Одинцом ссориться не хотелось – хороший он парень; как с ним теперь старшинство делить? Он сейчас старшим в их десятке, и не просто так, а в бою командовал. Веденя поднял взгляд на отца.

– Ну что? Зашевелились думки? – Фаддей положил сыну руку на плечо. – Ничего. Погоди, сейчас мать с девками на стол соберут – поедим, поговорим. Глядишь, и полегчает.

Ели молча, но когда взялись за сбитень с оладьями, Фаддей заговорил:

– Небось, голова кругом идет? Оно и понятно. Десятком командовать – не навоз кидать. Тут ежели Перун не шепнул чего надо на ухо, хоть разорвись, а толку не будет!

– А мне шепнул? – вырвалось у Ведени, и сразу же вспыхнули уши.

– Так откуда ж я знаю? – отец лукаво глянул на жену, примостившуюся у печи с дочерьми. – Когда мамка тебя носила, я почти все время в походах пропадал. Кто ж знает, кто тут к ней захаживал и чего нашептывал? – И тут же захохотал, получив полотенцем по спине. – Все, все! Молчу! – и уже без смеха глянул на Варвару. – А нечего тут подслушивать, когда мужи беседуют! Чего ухи, как портянки после дождя, по всей горнице развесили? А ну брысь! Мне с сыном поговорить надобно.

Варвара, только что готовая грозно наступать на мужа, мигом угомонилась и, шугнув дочек, вышла следом за ними из горницы. Фаддей, проводив ее глазами, вновь обернулся к сыну.

– Ишь, бабы… Видал? Только дай слабину, так и на шею усядутся. Пусть они своими делами займутся, а наш разговор – не их понятия. Шутки шутками, а Перун точно наш дом стороной не обошел. Вот он тебя за весь наш род и отметил. Я в десятники так и не вышел, теперь твой черед. Больше некому, остальные-то бабы, сам понимаешь.