Она пришла ко мне нагою, Взамен потребовав венца, А я ей предложил винца И оттолкнул её ногою. Правду он сказал или нет, но Валечка получила отставку, а посрамлённый Северянин понёс кару за унижение при знакомстве. Маяковский был отмщён.
— Споёшь сегодня? — спросил Володя, когда им принесли вина в чайнике и они с Игорем выпили по чашке.
— После этого?! — Северянин изогнул бровь и слегка кивнул в сторону Вертинского. — Ну нет, уволь. А ты?
— Пожалуй…
Маяковский хмуро, исподлобья обвёл взглядом задымлённый сводчатый зал с расписными стенами и подлил в чашки вина.
Из-за соседнего стола поднялся невзрачный мужчина в мундире поручика гвардии Преображенского полка.
— Миша! — махнув рукой, крикнул он вошедшему в «Привал» рослому, красивому штабс-капитану. — Миша, Зощенко!
Штабс-капитан заулыбался и подошёл. Они с поручиком обнялись.
— Сухотин, дружище! Какими судьбами? — спросил Зощенко. — Тебя же вроде выписали?
— Да я пока ещё… словом, не очень, — ответил Сухотин. — Голова, знаешь ли, как ватная, и соображаю туго. Придётся пока в Питере кантоваться. До поры приставлен к великому князю Дмитрию Павловичу, а там видно будет. Ну, а ты?
— Снова годен, — сообщил штабс-капитан, усаживаясь за стол. — Гренадеры мои заждались, возвращаться пора.
Маяковский и Северянин украдкой разглядывали собеседников. Офицеры выглядели не старше поэтов, но у обоих над обшлагом левого рукава виднелись несколько нашивок за ранения. Из разговора стало понятно, что и знакомы они по госпиталю. Грудь Зощенко украшали знаки орденов Анны и Станислава. Поэты многозначительно переглянулись: соседи оказались настоящими боевыми офицерами, героями…
В начале войны Игорь-Северянин пропел со сцены:
Друзья! Но если в день убийственный Падёт последний исполин, Тогда ваш нежный, ваш единственный, Я поведу вас на Берлин! Весной шестнадцатого года нежный и единственный попал под мобилизацию и очутился в запасном полку. Первым делом Игорь заслужил новое прозвище. На стрельбах его похвалил командир батальона, и он радостно ответил:
— Мерси, господин полковник!
Разъярённый офицер приказал называть новобранца — Мерси и готовил изощрённые кары, но через две недели ратника Лотарёва вытащила из армии великая княжна Ирина Александровна — супруга молодого князя Феликса Юсупова и горячая поклонница поэта Игоря-Северянина.
А вот ратник Маяковский продолжал тянуть военную лямку и перед походом в «Привал» переодеваться в штатское, опасаясь полиции и патрулей. Солдату не дозволялось бывать в подобных заведениях и уж тем более — выступать на публике. Но Володя выступал: без аудитории он себя уже не мыслил; к тому же за его épate Пронин хорошо платил деньгами фармацевтов.
— О, смотри-ка ты, какие гости пожаловали! — оживился Северянин. — Его сиятельство!
Из открывшейся двери потянуло холодом, и пламя свечей в настенных канделябрах дрогнуло. Маяковский обернулся: в кабачок вошли Феликс Юсупов, два британских офицера и гвардейский штаб-ротмистр со знаками флигель-адъютанта.
Поручик Сухотин оборвал разговор с Зощенко, поднялся и щёлкнул каблуками.
— Чёрт! — прошипел Маяковский. — Этому-то что здесь надо?
— Кому?
— Дмитрию Павловичу!
Проходя мимо, великий князь приветливо кивнул Сухотину, прищурился на Северянина, но Маяковского вроде не заметил. Гостей ждали места за столом почти у самой сцены, где Вертинский заканчивал уныло рифмовать горжетку и кокаинетку.
