Надменный небосвод скорбел о позднем часе,за желтизной ворот дышал тревожно дом.В пионовом венке на каменной террасестояла женщина, овитая хмелем.
Смеялось проседью сиреневое платье,шуршал язычески избалованный рот,но платье прятало комедию Распятья,чело – двусмысленные отсветы забот…
– Что за чушь… – Отец Кирилл пытался встать, но снова был придавлен ладонью Чайковского:
– Отец… потерпите «комедию Распятья»! Это ж не хуже вашего «дьячка», а?
Фотограф, взяв высокую хриплую ноту, закончил. Зал неуверенно захлопал. Матильда Петровна сменила позу внимания на позу глубокой задумчивости. Отец Кирилл все же поднялся и подозвал официанта, расплатиться и уйти.
– Следующая пиэса, – поглядел на него из луча Ватутин, – моего сочинения. Посвящается отцу Кириллу. Называется… Называется «Поклонение Волхва».
Отец Кирилл застыл. Подошедший официант, вопросительно помолчав, отошел.
– Я попрошу для звукового сопровождения подняться сюда маэстро Чайковского…
– Я здесь! – заорал «маэстро» и двинулся по параболе к роялю.
Споткнувшись о край сцены, рухнул.
Публика загоготала. Матильда Петровна наклонилась корпусом к Чайковскому, словно хотела ринуться поднимать, но не ринулась. Ватутин тоже застыл в луче и играл губами.
Добравшись до рояля, Чайковский долго пыхтел за ним.
– Ну, чего тебе наиграть?.. – Показалась над крышкой его красная голова.
– Марш, как договаривались.
Чайковский замузицировал. Ватутин, раскачиваясь, начал:
– Я. Царь. Волхв. Корабль. О! О! Тонет! Мой ма-а-льчик! Звезда. Нечистоты. Плевки! Корабль! Оп-оп. Ни-ни-ни. Черное небо! Холерное небо! Белая звезда! О! Мой ма-а-льчик! Оп-оп. Тонет…
Выкрикивал и брал фальцетом невероятные ноты, извиваясь. Чайковский, поддавшись, тоже уже не «маршировал», а выстукивал кулаками какую-то дичь. Внезапно Ватутин покачнулся и осел на сцену.
Чайковский еще несколько секунд прогвоздил по клавишам. Ватутин валялся на сцене, изо рта текла кровь; со всех сторон шли, бежали, стояли люди.
* * *
День окончили у Чайковского.
Ватутин вскоре пришел в себя, но был слаб; его отнесли к Чайковскому, жившему поблизости. В переносе участвовали отец Кирилл и отец Порфирий; отец Иулиан куда-то растворился. Квартира Чайковского выглядела запущенно, мебель в чехлах пыли; единственной живой вещью был рояль, где громоздились клавираусцуги и горы нотной бумаги. Ватутина с расстегнутою пуговицей опустили на диван, с которого Чайковский смел мусорные окаменелости; сам Чайковский занял кресло, вытащил из-под себя чернильницу и предложил всем чувствовать себя как дома.
– Что за человек! – указал бровью на Ватутина. – Охота же ему демона изображать… Душа ведь у него… Котенка выходил…
Зевнул, сказал еще что-то про котенка и захрапел.
Вскоре к нему присоединился Ватутин, у которого и храп звучал несколько инфернально, так что отец Кирилл поежился.
Прихромала старуха в зеленом платке, поставила перед гостями чайник, две пыльные чашки и вазочку с засохшим вареньем.
– Что не убираетесь? – спросил ее отец Порфирий.
