Каждый вечер, полчаса под фонарями, Захлебнувшись болью на бегу, Сумасшедший с дикими глазами Мечется в асфальтовом кругу. Дребезжат, скрипят изгибы водостоков На карнизах. Стынут блики дня, Мечется в зубах у черных окон, Человек, похожий на меня.
На пятнадцатый день бессонницы, измученного, потерявшего ощущение реальности, его снова вызвал на допрос Жарков.
Виталий практически не мог отвечать на вопросы, не слышал их, не понимал.
— Подпиши! — кричал следователь.
— Подпиши!
— Подпиши!
И он подписал. Тогда Виталий не знал, что подпись эта была чистой формальностью и нужна была только Жаркову для отчета перед начальством. Приговор уже был подписан.
Однажды, когда он шел с допроса, в коридоре столкнулся с двумя офицерами МГБ. Один из них посмотрел на Гармаша, улыбнулся и подмигнул ему. Это был тот самый корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Андерсон.
На заседание трибунала войск МГБ их привезли втроем: Володю Ускова, Володю Шорина и его. Заседание было предельно коротким.
За подготовку террористического акта против товарищей Маленкова и Кагановича, за создание антисоветской организации, ставящей целью подрыв советской власти, им дали три статьи УК 58–10, 58-4, 58-8 — через семнадцатую статью УК.
Общий срок — 25 лет исправительно-трудовых лагерей и пять лет «по рогам», то есть лишения избирательных прав.
Все трое получили одинаково, несмотря на то что Володя Шорин, по кличке «Барон», смог вынести и бессонницу, и побои и ничего не подписал.
Позже, когда они вернулись, Усков тщательно скрывал, что сидел как «враг народа», он говорил, что отбывал срок за грабеж с «мокрухой».
И Володька Шорин, заядлый охотник и рыболов, сказал мне просто:
— Знаешь, Эдик, ненавидел я их сильно, поэтому не боялся. Не сломили они меня.
В день приговора Виталий смотрел на трех солидных полковников в глаженых мундирах и не мог понять: неужели эти умудренные жизнью, пожилые мужики всерьез воспринимают происходящее, губят жизнь трем двадцатилетним мальчишкам — ему, студенту Экономического института, театральному осветителю Володе Шорину и неработающему Ускову?
Оказывается, делали они это вполне серьезно.
А дальше — два месяца в общей камере внутренней тюрьмы, потом — этап, почему-то Владимирская спецтюрьма — на одни сутки и снова — этап.
В вагонной камере — всего трое, несмотря на то что остальные камеры забиты под завязку. Террористов и убийц возили отдельно.
Потом знаменитый Степлаг и каторжный номер на спину и на грудь — СЖЖ-902.
