«
«Тут / проходил / Маяковский давеча, хромой – / не видали рази?» – «А с кем он шёл?» – / «С Николай Николаичем» – «С каким?» – / «Да с великим князем!» – «С великим князем? / Будет врать! Он кругл / и лыс, / как ладонь. Чекист он, / послан сюда / взорвать…» – «Кого?» – / «Буа-дю-Булонь»». Звучит, конечно же, интригующе и забавно: советский агент послан в Париж с коварнейшим заданием – взорвать Булонский лес (по-французски – Буа-дю-Булонь). И Маяковский смеялся, откровенно издеваясь над подобными нелепейшими (с его точки зрения) слухами. Но тем самым невольно подтверждал их существование.
Кстати, эта манера поэта – вести себя слишком самоуверенно, поглядывая на окружающих свысока – бросалась в глаза многим. Корней Чуковский даже записал однажды в дневнике, что в Маяковском…
«…чувствовался человек большой судьбы, большой исторической миссии. Не то, чтобы он был надменен. Но он ходил среди людей, как Гулливер».
Фраза, в письме Маяковского – «больше никуда не выхожу» – тоже не очень соответствует действительности. Он много ходил по Парижу. Эльза пишет:
«Володя начал брать с собой в качестве переводчиц и гидов подворачивавшихся ему на Монпарнасе молоденьких русских девушек, конечно, хорошеньких. Ухаживал за ними, удивлялся их бескультурью, жалеючи, сытно кормил, дарил чулки и уговаривал бросить родителей и вернуться в Россию, вместо того чтобы влачить в Париже жалкое существование.
Но, конечно, Маяковский не только девушками занимался в Париже, да и занимался-то он ими, так сказать, попутно, поскольку ему всё равно нужен был сопровождающий или сопровождающая».
Да, не только девушек из семей эмигрантов «уговаривал» Владимир Владимирович ехать в Советскую Россию. Эльза Триоле:
«И кем бы Маяковский ни говорил, он всегда хотел увезти всё и вся с собой, в Россию. Звать в Россию было у Володи чем-то вроде навязчивой идеи. Стихи «Разговорчики с Эйфелевой башней» были написаны им ещё в 1923 году, после его первой поездки в Париж:
Идёмте, башня! /
К нам! Вы – /
там, /
у нас, нужней!.. Идёмте! /
К нам! /
К нам, в СССР! Идёмте к нам – /
я /
вам достану визу!»
И всё-таки в самом последнем стихотворении, написанном тогда в Париже, Маяковский выказал своё истинное отношение к этому городу:
«
Подступай /
к глазам, /
разлуки жижа, сердце /
мне /
сантиментальностью расквась! Я хотел бы /
жить /
и умереть в Париже. Если б не было /
такой земли – /
Москва».
Парижские встречи
И уж тем более не мог Маяковский безвылазно «сидеть» в отеле «Истрия», когда он получил деньги. Их ему выдали не в советском посольстве, а в обычном парижском банке, куда Владимир Владимирович отправился вместе с Эльзой Триоле.
Вручённая ему сумма была невероятно большой – 25 тысяч франков. Бенгт Янгфельдт сравнил её с деньгами, которые получали тогда советские и французские служащие:
«25 тысяч франков соответствует примерно годичной зарплате французского учителя и почти трёхгодичной зарплате советского гражданина. Сумма 25 тысяч франков соответствовала 2400 рублям, что свидетельствует об особом статусе Маяковского: советский гражданин мог перевести за границу не более 200 рублей в месяц одному и тому же человеку».
Получив такую громадную сумму, Маяковский, видимо, сразу резко переменил образ жизни, о котором сообщал в письме Лили Юрьевне («стараюсь ничего не тратить»). Эльза Триоле в своих воспоминаниях написала, что по Парижу уже тогда стали распространяться разговорчики, о которых узнал поэт:
«…кто-то ему рассказал ходившие по Парижу толки, что, мол, приехал советский поэт, ходит по кафе и кабакам, а денег у него – куры не клюют! А тоже говорит: кто не работает, тот не ест. Оно и видно! ‹…› Маяковский совершенно не переносил судачеств и сплетен и переживал их мучительно».
