Глава 1
При дворе королевы Наваррской
Конец июля выдался жарким. Всю неделю над Ла Рошелью висел одуряющий зной. Спасения не было даже в воде: ею обливались, брызгались, в нее ныряли — но ничто не помогало; солнце палило нещадно, вода была теплой и испарялась мгновенно как с тел, так и из бочек с водой, стоявших повсюду. Трава пожухла, безжизненные, поникшие листья лениво шевелились на ветвях, и только цветы, которые регулярно поливал садовник, дышали оптимизмом, лаская взор яркими, разноцветными головками, беззаботно покачивающимися на тонких зеленых ножках.
В один из таких дней двор королевы Наваррской с самого утра отправился купаться на одну из речек, протекающую по Они и впадающую в гавань Бискайского залива. От города это было совсем недалеко, всего треть часа ходьбы. Не выдержал и адмирал; правда, молодая супруга силком вытащила его из дому, и теперь они вместе с королевой Наваррской поспешали за придворными, впереди которых слуги несли две лодки и шатер для королевы.
Прошло немногим более получаса, и это общество стало не узнать. Пышные платья дам вперемешку с белыми рубахами, штанами «а-ля-буф» и чулками кавалеров валялись в кустах и на песке, а их хозяева оказались обыкновенными как все людьми, не отличишь от слуг. Они плавали, ныряли, гонялись друг за другом по берегу, брызгая водой, шутили, смеялись, а потом, лежа в траве под огромными зонтами, с упоением слушали истории похождений придворных волокит за дамскими юбками и хохотали при этом так, что Жанна, сидевшая от них в некотором отдалении, всякий раз поворачивала голову в ту сторону, силясь угадать причину безудержного веселья. Нечто подобное, конечно, можно было увидеть при дворе Екатерины Медичи, не все там были убийцами, заговорщиками и отравителями, но лишь только простиралась в этом направлении рука королевы-матери, как исчезал смех и на смену ему приходили злоба, зависть, ненависть и месть.
— Дай ей волю, — проговорила Жанна, — она бы одела в траурные одежды весь двор. Да, мы, протестанты, тоже ходим в темных одеждах и нетерпимо относимся ко всякого рода проявлениям пышности, праздности и веселья; но то были доктрины Кальвина, пять лет как его уже нет с нами, и, честное слово, я не вижу причин, почему мы должны хоронить себя заживо и чуждаться всего человеческого. В конце концов, Иисус тоже любил повеселиться и при этом говорил, что ничто земное, за исключением греха, не должно быть чуждо человеку.
Лесдигьер возразил:
— Мадам Медичи отнюдь не чуждается веселья и не делает никаких запретов в отношении фривольностей своих придворных, наоборот, временами даже поощряет это. Но в то же время не забывает бдительным оком выслеживать врагов, которых почти всегда видит в темных одеждах, ибо она уверена, сколь темна одежда человека, столь черны и его мысли. Исключение составляет траур. Но сама она носит черное, в знак скорби по своему мужу, разве только в исключительных случаях наряд ее бывает другим, — сказал Лесдигьер.
— Ах, да пусть она себе его носит, нам-то что за дело? Хотя наша религия предусматривает некоторый аскетизм и порицает вольности в выборе одежды и в поведении, — заметила Жанна.
— Попробуйте сказать это вашим фрейлинам и придворным. Бьюсь об заклад, это не заставит их носить черное и не запретит смеяться и дурачиться, когда им вздумается. Смотрите, кажется, Шомберг что-то им рассказывает, видите, как он размахивает руками? Сейчас раздастся взрыв хохота.
