Еще немного, еще чуть-чуть. Последний бой — он трудный самый.
Скляр гитару мучает. А снаружи дождь хлещет, как всемирный потоп. Кстати, опасность тут абсолютно реальная, только недавно случившаяся аж дважды — в 1931 и в 1938 годах. Когда утонуло в первый раз от одного до четырех миллионов человек, во второй раз всего миллион — и считается еще, что официальные цифры занижены. Реку Хуанхэ недаром называют «проклятьем Китая» — вырываясь на великую Китайскую равнину, она течет выше ее уровня на несколько метров, удерживаемая дамбами, строящимися с незапамятных времен. И когда дамбы прорывало, по природным или искусственным причинам (как в тридцать восьмом, когда они были взорваны, чтобы остановить японское наступление), сначала заливается огромная территория, а после река меняет русло, переместившись в сторону (максимально — до восьмисот километров вбок). Хотя если подумать, что тогда, семь лет назад, река влилась туда, где ей положено быть по законам рельефа, а не дамб, то вроде сейчас прорываться нечему? А если просто переполнится от дождей и опять разольется, как море, по равнине? Не знаю, эти соображения играли роль для командования Забайкальского фронта, остановившего наши войска километров за сто к югу от Пекина, не достигнув Великой реки, как ее зовут китайцы.
А мы-то надеялись, когда нас в Порт-Артуре в эшелоны грузили — что наконец-то домой! Японцы капитулировали, мир подписан, чего еще надо? Но вместо того чтобы в Союз — прямо сюда проскочили, почти не задерживаясь по дороге. И встали, границу охранять. Вернее, демаркационную линию, между Советской армией, и теми, кто на юге.
Я восьмого года рождения, так что мальцом еще даже царское время помню, и Гражданскую — архангельские мы, в двадцатые наша семья на Тамбовщину перебралась. Но у нас такая нищета лишь в те страшные годы и была, а тут, в Китае — кажется, на двадцать лет назад вернулся. Хотя если вспомнить, что тут творилось, — ну вот представьте, как бы у нас Гражданская не закончилась в двадцатом, а тянулась бы до сорок первого, когда немцы бы напали, не разбирая, кто красные, кто белые, все одинаково унтерменши и рабы? А для Китая так и было — революция в 1911-м, а после непрерывно воюют, и друг с другом (как в двадцатые, эпоха милитаристов, в каждой провинции по генералу-диктатору, один такой на нашу КВЖД пасть разинул и без зубов остался), и белые с красными (Гоминьдан и КПК), и японцы, сначала Маньчжурию откусили, затем все остальное хотели проглотить. Какая жизнь в стране при этом, представляете? Уже целое поколение выросло, не видевшее мира. Хорошо, японцы не немцы, и числом армия поменьше, и танковыми клиньями воевать не умеют. Но тридцать лет непрерывной войны — вот так и выглядит в Китае «эпоха перемен», жить в которую здесь считается жутким проклятием!
На севере, в Маньчжурии, при японцах был порядок — экономика функционировала, заводы работали, люди в большинстве не голодали — другое дело, что японский террор по жестокости не уступал нацистскому. Но все же внешне там не было такой нищеты, как я увидел в самом Китае, такого огромного количества бродяг в лохмотьях, имеющих вид столь истощенный, словно вчера вышли из Освенцима. Много было калек — особенность китайского правосудия: тут нарушителей закона в тюрьму редко сажают, поскольку их кормить надо, а предпочитают за провинность какую-то часть тела отрубать, если смертную казнь не заслужил. Но самый страшный вид имели те, кого сами китайцы называли словом «пока живые мертвецы», любители опиума — нам сказали, что при японцах они прятались, чтобы не быть убитыми на месте, а теперь вылезли все на свет. Скляр, когда мы его погоны обмывали (мамлея, но все же, дали как лучшему из командиров машин) сказал, от себя чарку отодвинув:
— С водкой завязываю. Это ведь то же самое, по сути: дозу примешь, и витаешь счастливый, как в раю, — в мечтах. А в реальности — как вспомнишь этих, разлагающихся, так водка в горло не лезет!
Ну, не знаю — я так считаю, что в малом количестве и к месту никакого зла в спиртном нет? Но тех, кто совсем непьющий, тоже уважаю. Что до опиума, то по войскам Забайкальского фронта (который впору в Китайский переименовать, так же как 1-й Дальневосточный в Корейский, 2-й Дальневосточный в Маньчжурский) вышел приказ, кого поймают за употреблением, тому трибунал, а за распространение так сразу расстрел (последнее относилось и к китайцам, кто попытается продать отраву нашим солдатам). И слышал, что случаи были, но не в нашей бригаде.
А китайские города, при всей их древности, совершенно не впечатляли. Обычно наличествовала городская стена (первой бросалась в глаза подъезжающим), выглядевшая внушительно и неприступно… для армии века семнадцатого. Внутри иногда сохранилясь какие-то храмы и дворцы, где-то рядом мог быть европейский квартал. А преобладающая часть любого китайского города это скопление ветхих лачуг, в один, два, три этажа, теснящихся друг к другу так, что улицы были похожи на узкие канавы, без всякого признака освещения и мостовых, ноги утопали в грязи по колено, а небо едва виднелось над головой между почти смыкающихся крыш (вот раздолье разбойничкам!). Такой город очень плохо оборонять или защищать, когда он свой, — но чрезвычайно легко брать, если он чужой, и не нужно заботиться о его сохранности и жизнях населения: после качественной бомбежки и обстрела пустить танки (и лучше огнеметные) прямо сквозь эти конуры, пехоте же просто сжигать и взрывать все на пути, стреляя во все, что шевелится. Японцы так и поступали!
