Миру радость возвещая,До безоблачных небесЛьется громко песнь святая:«Смерти нет! Христос воскрес!»
Смерти нет! Дивяся чуду,Горы, долы, море, лесОживают быстро всюду,Жизнь везде – Христос воскрес!
Калила поддался общему настроению. Новые колокола так и пели, возвещая народу начало великого торжества. Раздалось пение, из церкви стали выносить хоругви – начинался пасхальный крестный ход.
Глазами, затуманенными невольными слезами, увидел Калила шедшего за духовенством высокого роста человека в простой, даже бедной офицерской одежде, резко выделявшейся среди великолепных, горевших золотом одежд следовавших за ним провожатых. Калила сразу узнал, кто это… Словно невидимые крылья подхватили его и вынесли к самому крестному ходу. Ноги подкосились, и он упал на колени. До его слуха, сладостно проливаясь в сердце, доносились звуки веселого пасхального песнопения, возвещавшего миру победу любви Христовой над злом – смертью. Рыдания так и трясли этого подавленного тоскою по родине человека, осознавшего свои ошибки.
Исполин в простой одежде был уже около рыдавшего на коленях Калилы.
– Царь, царь! – воскликнул несчастный. – Прости… Христос воскрес!
Исполин – это был царь Петр – пристально взглянул на рыдающего беглеца, тень промелькнула по его лицу, дрогнули губы, сверкнули недобрым огоньком глаза. Но это было всего на мгновение.
– Воистину воскрес, Афоня! – раздался грубоватый голос Петра. – Встань! Радуюсь о тебе – заблудшем и раскаивающемся! Встань, пойдем вместе. Потом поговорим, а теперь, ради праздника, прощаю тебе все грехи против меня.
Царь пошел дальше. Гул радостного народа, серебристый звон колоколов, радостные звуки пасхального песнопения – все слилось вместе. С бастионов загремели пушки, поздравлявшие государя с праздником, на востоке заалела заря…
Так прошла первая святая ночь в Петербурге.
А. Лавров
Шульгинская расправа
1
В начале сентября 1707 года по пыльному и широкому шляху Задонской степи двигался полк солдат. Их усталые ноги, обутые в башмаки с тупыми широкими носками, с трудом поднимаясь и не соблюдая такта, с каким-то ожесточением били сухую и твердую, как железо, землю. Знойное солнце невыносимо пекло. Чистое небо резало глаза своей ослепительно сверкающею лазурью. На бурой выжженной степи, дремавшей в тяжелой истоме, далеко кругом не было видно ни кустика. Лишь кое-где одиноко торчал из засохшего, приникшего к земле ковыля серый дымчатый полынок да оголенные сибирьки с маленькими, покрытыми пылью листочками.
Строительство Санкт-Петербурга
Дом Петра I в Санкт-Петербурге
Нестройный, однообразно шлепающий шум солдатских шагов как-то странно гармонировал с пустынным однообразием степи, не внося оживления в нее и как будто не нарушая ее мертвой тишины, царствующей кругом. Серая пыль тяжело и невысоко поднималась из-под ног и садилась на истомленные и суровые солдатские лица, на их темно-зеленые потертые мундиры, на короткие штаны и чулки, и всему давала серый однообразный колорит.
Сзади скрипело несколько телег полкового обоза, поднимая густую и тяжелую пыль, которая долго потом стояла в воздухе, медленно и словно нехотя опускаясь на дорогу.
Далеко впереди ехал командир полка, полковник князь Юрий Владимирович Долгорукий, в сопровождении пяти казачьих старшин и десяти офицеров. Князь сидел верхом на высокой карей лошади, вспотевшей и низко державшей шею. Он был невысокий полный человек лет сорока с небольшим. Широкое, сытое, несколько обрюзгшее его лицо с толстым, коротким и красноватым носом, с крупными бритыми губами и двойным сизым подбородком было некрасиво и жестко.
Рядом с ним ехал на рыжей степной лошади старшина Ефрем Петров – красивый казак лет пятидесяти, с широкой светло-русой бородой, в серой папахе и в красном кармазинном казачьем кафтане. Он помахивал своей дорогой плеткой с ручкой, окованной серебром, и глядел кругом, беззаботно и весело посвистывая.
– А что, скоро Шульгин? – спросил князь у Ефрема Петрова, доставая из кармана трубку.
– Теперича скоро. Вон энтот пригорок перевалим, как раз и станицу увидим.
– Григорий Машлыкин! – широко улыбаясь и растягивая бритые и сизые губы, крикнул князь старшине, ехавшему на серой круглой лошадке немного в стороне от дороги.
Старшина в огромной куньей шапке с алым верхом обернул к нему свое сухое бронзовое лицо с острым ястребиным носом и с серой узенькой бородкой.
– Покурим, что ли?.. А? – сказал Долгорукий.
– Кури, кури, государь мой! Как-то ты на том свете закуришь, погляжу я…
– Эх, ты! – шутливо воскликнул князь, закуривая трубку. – Тоже законник, а не знает, что сам преподобный Гавриил табак курил.
– Тьфу!
Князь залился громким раскатистым хохотом, довольный сколько собственной остротой, столько и раздражением Григория Машлыкина, человека старого завета, упрекавшего князя и офицеров за брадобритие и за табак и развлекавшего всех своей желчной ворчливостью.
– А вон и Шульгинская станица, – сказал Ефрем Петров, когда они въехали на пригорок.
