«Заместителю начальника отдела политпропаганды полковому комиссару Шаталову Николаю Васильевичу. Прошу передать в 44-й танковый полк командиру 4-го батальона капитану Вознесенскому: семьи комсостава из санатория эвакуированы инженером в Минск».
Записку вложил в конверт, после чего предупредил женщин, чтобы приготовили написанные письма. Сейчас они важнее списка фамилий гитлеровских военачальников, двигающих свои дивизии на захват Бреста. К этому времени, пока мне передали стопку посланий, широко шагая, связисты подошли к своему мотоциклу. Выяснив фамилию сержанта, я отдал ему конверт с письмами, предупредив, что штаб перемещается в Буховичи, и если не поторопиться, то в Кобрине можно уже никого не застать. Сержант козырнул, а мы поехали дальше. Завтра, в восемь утра, недалеко от санатория в районе Жабинки, генерал Коробков отдаст письма Вознесенскому лично в руки, и танкисты не подведут. Батальон выполнит поставленную задачу, единственный, кстати, из всей дивизии, да и во всей армии. Думаю, не последнюю роль в успехе сыграло знание того, что жёны и дети в безопасности.
Грузовик нёсся на предельной скорости, а меня поражала пустая дорога. Никого, словно о войне никто и ничего не слышал. Лишь на въезде в Городец я заметил какое-то оживление. И то это событие было насквозь мирным. Телега с мужчиной и женщиной следовала на запад, пропуская переходящее через дорогу стадо коров. Крестьяне заботливым взглядом провожали неторопливо перебирающих копытами животных. Бурёнки, как обычно, не спешили освободить проезжую часть. Шли себе, останавливаясь возле понравившегося ими пучка травы. Поравнявшись с телегой, я притормозил.
– Бог в помощь, – высунувшись из окна, произнёс я, – куда путь держите?
– В място щпешым, пан офицер, – ответил соскочивший с повозки мужичок, снимая с головы кепку, – неджеля ведь, на базар трэба.
«Понятно, – подумал я, – ближайший город это Кобрин, а по воскресеньям там действительно большой рынок, многие приезжают, значит, крестьянин спешит туда что-то продать, а у меня полный кузов ртов, которые вскоре придётся кормить. Как там, в пословице про ловца? Бежит на него зверь, аж хохол трясётся. Дай бог, что бы ты что-то съестное вёз на продажу».
– И что везёшь?
– Бявы сэр да щметану. А соседка млеко.
Смотрю на крестьянина: такими руками больше за соху держаться, чем деньги считают. Нельзя его не предупредить, и сказал:
– Только время потеряете. Рынок сегодня работать не будет.
– С какого перепугу? – опешил мужичок, цыкнув на сидящую позади женщину, не испытывающую желания в продолжение разговора с первым встречным.
– Война с Германией началась. Так что поворачивай назад.
– Как же так? Мир же. Договор подписали, – пролепетал мужичок, говоря уже больше русских слов, чем польских, всё ещё не веря мне.
– Подписали, да только час назад Кобрин бомбили, горит город. Слушай, продай мне творог со сметаной. Обещаю, торговаться сильно не стану.
– Отчего бы не продать? Купляй, коли гроши есть.
И тут оживилась женщина, хозяйка молока. Ну, как же? Сосед военному сейчас своё распродаст, а ей как? В местечке все знали, что советские офицеры очень хорошие покупатели, цены не сбивают, денег не жалеют, но если выбрали одного продавца, то к другим даже не подходят. Я для неё стал «милок», а её товар, разлитый по бидонам, на ходу приобретал свойства чуть ли не сливок. И если творог ещё хоть как-то можно было переложить в холстину, а сметану согласились продать вместе с деревянной кадкой, то с молоком такой фокус не прошёл. Телегу на базар собирали вскладчину и из шести пятилитровых бидонов только два были собственностью молочницы, да и с ними она ни в какую не хотела расставаться. Выход подсказала медсестра. С её слов, в кузове у женщин наверняка была собой хоть какая-нибудь посуда, и я уже согласился с её предложением, как прятавший в платок деньги мужичок вдруг отгорнул мешковину, демонстрируя мне самовар.
– На продажу вёз, – незаметно подмигивая соседке, с важным видом произнёс он.
Молочница не сдержалась и всё же прыснула, прикрывая рот рукой. Видимо, не в первый раз медный красавец путешествовал на кобринский рынок, да всё никак до хороших рук не доходил. То ли кусающая цена в пять червонцев, то ли товар этот был не ликвидный – вникать во все эти подробности я не стал. Отсчитал запрашиваемое, перетащил самовар в кузов, и уже там, жёны командиров самостоятельно перелили в него молоко, а что не поместилось – тут же выпили. Городецкие в свою очередь, пока всё это происходило, расспрашивали меня о войне. Как-никак, а новость эта была серьёзная, означающая великие перемены в жизни деревни и, не скрывая правды, я сказал, что, скорее всего, беда затронет их очень скоро. Люди оказались понятливые, и когда я посмотрел в боковое зеркало, проехав добрую половину деревни, телега уже развернулась.
