Когда конфетная коробка была вся изорвана на картонки, Маяковский, по словам Владимира Роскина, достал из кармана блокнот в дорогом переплёте, написал в нём что-то, вырвал листок и попросил передать его Полонской:
Если бы Роскин спросил у Маяковского, почему он делает то, чего за ним никогда не замечалось, то наверняка получил бы ответ, что прежнего Маяковского уже нет, поэтому ему, Маяковскому нынешнему, всё дозволено. И он продолжал писать и вырывать листки из «добротного» блокнота, отсылая их Веронике Витольдовне. Она потом вспоминала: «Много было написано обидного, много оскорбляли друг друга, оскорбляли глупо, досадно, ненужно».
Финал вечеринки
В дневнике Михаила Презента, в который был занесён рассказ Василия Регинина, никакого драматизма в тот вечер отмечено не было:
«Мирно ели, пили чай с тортом. Маяковский писал записки Полонской, та отвечала. „Флирт цветов“, – шутили остальные и в знак такой оценки переписки вручили взятую из тортовой коробки карточку с изображением незабудок».
Это ли или что-то другое Маяковскому не понравилось. Он встал и вышел в другую комнату.
Его отсутствие продолжалось довольно долго.
Владимир Роскин:
«Хозяйка дома забеспокоилась, что его нет. Катаев сказал: "Что ты беспокоишься? Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются"».
Он произнёс свои слова достаточно громко, так что находившийся в соседней комнате поэт вполне мог слышать их.
Это, впрочем, не помешало Катаеву впоследствии написать:
«Никогда ещё не видел я Маяковского таким расстроенным, подавленным. Куда девалась эстрадная хватка, убийственный юмор, осанка полубога, поражавшего своих врагов одного за другим неотразимыми стрелами, рождающимися мгновенно?»
Полонская встала и тоже пошла в комнату, в которой находился Маяковский. Тот, по её словам, сидел в кресле и пил шампанское.
Вероника присела на подлокотник кресла и погладила его по голове. Маяковский, по её словам, сказал:
«– Уберите ваши паршивые ноги!»
И стал говорить, что прямо сейчас пойдёт и расскажет всем (и Яншину в том числе) об их отношениях.
Полонская вспоминала:
«Был очень груб, всячески оскорблял меня».
Но ей неожиданно стало ясно (надо полагать, единственной из всех, кто окружал Маяковского в те дни)…
«…что передо мною – несчастный, совсем больной человек, который может вот тут сейчас понаделать страшных глупостей…устроить ненужный скандал, вести себя недостойно самого себя, быть смешным в глазах этого случайного для него общества.
Конечно, я боялась и за себя (и перед Яншиным, и перед собравшимися здесь людьми), боялась этой жалкой, унизительной роли, в которую поставил бы меня Владимир Владимирович, огласив публично перед Яншиным наши с ним отношения.
Но, повторяю, если в начале вечера я возмущалась Владимиром Владимировичем, была груба с ним, старалась оскорбить его, – теперь же, чем больше он наносил мне самых ужасных, невыносимых оскорблений, тем дороже он мне становился. Меня охватила такая нежность и любовь к нему.
Я отговаривала его, умоляла успокоиться, была ласкова, нежна. Но нежность моя раздражала его и приводила в неистовство, в исступление.
Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьёт меня. Наводил на меня дуло. Я поняла, что моё присутствие только ещё больше нервирует его».
Но в воспоминаниях Бориса Ливанова ситуация того вечера предстаёт совсем иной:
«Маяковский развивал идею нового журнала, в котором будут печататься не только литературные произведения, но и научные труды, достижения во всех областях жизни, что нужен такой клуб, где бы встречались люди разных профессий. Вообще он был полон планов… Маяковский был спокоен. Ничего не предвещало в его поведении трагического конца этого утра».
В.В.Маяковский, Москва, 1930 г.
А вот рассказ Василия Регинина (правда, надиктованный много лет спустя):
«Я не узнал Маяковского. Он был молчалив, не шутил U не парировал остроты друзей. Он несколько раз выходил из столовой… вызывал Веронику Полонскую. Однако Вероника не покидала общего стола и поручала Ливанову узнать, за какой надобностью она нужна Владимиру Владимировичу».
Как видим, Маяковский из воспоминаний одних участников вечеринки совсем не похож на Маяковского в воспоминаниях Вероники Полонской. Валентин Катаев (в «Траве забвения»):
«В третьем часу ночу главные действующие лица и гости
– статисты, о которых мне нечего сказать, кроме хорошего,
– всего человек десять – стали расходиться. Маяковский торопливо кутал горло шарфом, надевал пальто, искал палку и шляпу, насморочно кашлял.
– А вы куда? – спросил я почти с испугом.
– Домой.
Слышу трудное, гриппозное дыхание Маяковского.
– Вы совсем больны. У вас жар! Останьтесь, умоляю. Я вас устрою на диване.
– Не помещусь».
Вероника Полонская в воспоминаниях:
«В передней Владимир Владимирович вдруг очень хорошо на меня посмотрел и попросил:
– Норочка, погладьте меня по голове. Вы всё же очень, очень хорошая!»
Полонская погладила.
Валентин Катаев:
«И сейчас же – огромный, неповоротливый, со шляпой, надвинутой на нос, с горлом, закутанном шарфом, – вышел вслед за Норой Полонской на тёмную, совсем неосвещённую лестницу…»
Об этих воспоминаниях Катаева Лили Брик потом написала (Эльзе Триоле):
«Сплошная беспардонная брехня».
Эльза Триоле высказалась иначе:
«Необычайная точность описаний заставляет верить тому, как прошёл канун смерти Маяковского».
Из дневника Михаила Презента:
«Около 2 1/2 вся компания, за исключением оставшихся дома Катаевых, проводили Регинина, он живёт на Садовой, у Кр Ворот».
