– Какая на́ сердце пустотаОт снятого урожая!
И это мне – от Бога – в награду за старание. Удача (сразу, само́приходящее) – дар, а такое (после стольких мучений) – награда.
Недаром меня никогда не влекло к Прокофьеву. Слишком благополучен. Ни приметы – избранничества. (Мы все – клейменые, а Гете – сам был бог). Иногда и красота – как клеймо. (Тавро – на арабских конях.) Но – загадка – либо П-в, действительно, сам, как М-ский – сам (но М. был фетишист), – либо сам – нет (кроме самообмана), и, в последнюю минуту, П-ву подает – все-таки Бог.
Верующая? – Нет. – Знающая из опыта»[95].
27 января Марина Ивановна носила передачу Але, но передачу у нее не приняли. Аля выбыла! Марина Ивановна была к этому подготовлена, она знала, что это могло произойти в любое время. Но куда Аля «выбыла»?! Вначале ответ был неопределенный – на север, в Котлас, потом уточнили: Коми АССР, Княжий Погост.
Аля еще в пути, она двадцать два дня будет в пути, а почтовые открытки от Марины Ивановны уже идут на Княжий Погост. Это первая возможность хоть что-то сообщить ей о себе, об отце, хотя бы о том, что принимают передачи, о семье. Почти полтора года прошло с той летней ночи, когда увели Алю с болшевской дачи…
5 февраля 1941 года Марина Ивановна посылает Але открытку:
«…Теперь жду вести от тебя, я, когда носила деньги, всегда писала адр и телеф, надеясь на свидание…»
«…Муля нам неизменно-предан и во всем помогает, это золотое сердце. Собирается к тебе, сам все привезет. Пиши насчет летнего. Вообще ты пиши – о себе, а мы будем писать – о себе. Вопросов, экономя место, не ставлю, но ответов жду: климат, условия, здоровье. Будь здорова, целую тебя, если бы не Мур (хворый), я бы сама сейчас собралась, но твердо надеюсь, что как-нб. осуществлю это позже. Обнимаю тебя. Мама».
15 марта Муля пишет Але о Цветаевой: «…В “Дружбе народов” напечатаны Маринины переводы грузинских поэтов, которые получили высокую оценку многих писателей. Мама будет ограничиваться одними открытками, пока не удостоверится, что ты их получаешь. Работает Марина много и со вкусом. Твой браток прекрасно идет по учебе, даже по точным наукам, – он выровнялся, стал необычайно красивым юношей и отменным франтом…»
18 марта Марина Ивановна не первый раз повторяет одно и то же, боясь, что открытки не доходят.
«…Все будет, и всё будет – хорошее, всё хорошее будет. О тв отъезде узнала 27-го янв, когда принесла передачу, сначала писала на Котлас, потом (справилась на Кузнецком) на Княжий Погост. Муля отправил ряд телегр и даже одну – начальнику лагеря – и, наконец, твой адрес – твоей рукой! Будем радоваться. Худшее – позади…»
«…Все по твоему списку достанем, остальное докупим, многое уже есть: новое черное пальто на шерст вате – здоровенное, – мерили на меня, шил портной, серые фетровые валенки с калошами – мой первый подарок, еще осенью 1939 г., мои Паризьен моржев желтые полуботинки с ботиками, элегантные и непроноские, черное шерст платье (подарок Мули), словом – много, много чего, и все – новое. Мы для тебя собираем уже 1½ года. О нас: 8 ноября[96] 1939 г. мы ушли из Болшева – навсегда, месяц жили у Лили; на твоем пепелище, зимовали с деятельной помощью Литфонда в Голицыне Белорусск дороги (столовались в Писат Доме), летом жили в Универс, и осенью, наконец, после беск мытарств нашли эту комнату – на 2 года (газ, электр, телефон, 7 эт[97], даже кусок балкона! Но попадать на него из окна), где тебе и пишу. Тебе пишут Лиля, Зина и Нина. С Ниной у нас настоящая дружба, золотое сердце, цельный и полный человек…»
