Глава 10
Иглы вездехода
Товарищ Москвин задумчиво прохаживался по красной ковровой дорожке правительственного вагона. Всегда безупречно чистая, теперь она была покрыта отпечатками грязных сапог нежданного гостя.
– Как ты сюда попал? – строго спросил Москвин. – Зачем пришел?
– Забыл про дипломатический паспорт, выправленный мне твоими стараниями? – мрачно улыбнулся Леонид. – Впрочем, и без него меня пускают куда угодно. Наша фамилия…
– Не смей трогать фамилию! – воскликнул генсек. – Ты не хотел быть Москвиным. Сам сделал свой выбор!
Человек-памятник давно не видел сына, но смотрел на него исподтишка, стараясь ничем не выдать своего волнения. Эх, Леня, в кого ты превратился? Нищий бродяга, зарабатывающий на жизнь игрой на флейте. Творческая, черт бы ее побрал, натура, променявшая блистательную партийную карьеру на жалкое прозябание в обществе изгоев и отщепенцев. Чего тебе не хватало? Ответы на эти вопросы Москвин искал очень долго. С тех пор как Леонид повзрослел настолько, что смог принимать самостоятельные решения. Тогда-то товарищ Москвин почуял неладное, но был слишком занят строительством партии, укреплением своего авторитета, чтобы вплотную заняться сыном. А своенравный мальчишка делал все, чтобы не пойти по стопам знаменитого отца.
Если Москвин никогда не брал в руки художественной литературы, предпочитая всему труды Ленина, Маркса и Энгельса, то Леонид запоем читал проклятого хиппи Оскара Уайльда и подобных ему писак-извращенцев. Ноты были для генсека китайской грамотой, а его сына шалунья-природа наградила абсолютным слухом. Сказывалось на Леониде и влияние матери – весьма романтичной особы. Ничуть не интересуясь достижениями мужа, женщина лепила из сына типичного московского интеллигента. И вылепила.
Когда Москвин забил тревогу и сменил седенького воспитателя-профессора на комиссара-политрука, изменения в характере Леонида уже стали необратимыми. Он без обиняков заявил отцу, что не собирается быть партийным функционером, сменять генсека на его посту и быть продолжателем его славных свершений. Юношу интересовали музыка и литература. На Красной линии молодой Москвин не мог дышать полной грудью. Его бесило все, что радовало отца. Окончательный разрыв наступил после того, как Леонид решил отправиться в несуществующий Изумрудный город. Скатертью дорожка!
Не попадайся мне больше на глаза! Живи, как знаешь! Такими жестокими словами напутствовал Москвин сына. Потом он не раз жалел о том, что не смог сдержаться, не сделал ни одной попытки хоть капельку понять свое чадо. Леонид исчез. Долго не давал о себе ни единой весточки и вот появился. В грязном, дырявом плаще без пуговиц, в просящих каши кирзовых сапогах. С тощим рюкзачком, из которого торчит обшарпанная флейта. Исхудавший. Наверняка голодный.
– Есть будешь? – Москвин тщетно пытался придать своему голосу грубость. Слова прозвучали слишком тихо. Почти нежно. – Тут у меня стол накрыт. Есть грибы. Копченые свиные ребрышки… Ты, кажется, любил их?
– Дом, милый дом, – натянуто улыбнулся Леонид. – А я думал, ты меня угостишь супом из некрещеных младенцев, по крайней мере. С твоей-то людоедской политикой… Я вот тут побывал на Автозаводской, знаешь ли…
– Ах, Автозаводская! Вот оно что! Ты уже допрыгался до того, что вступил в русаковскую банду? Уж не парламентером ли заявился сюда? Я даже не удивлюсь, если узнаю, что ты принес мне ультиматум от этого отребья.
– Нет, отец, – Леонид покачал головой. – Пришел, чтобы рассказать о женщинах, детях и стариках, осажденных твоей гвардией на Автозаводской. Хочу, чтобы…
– Не стоит, – отмахнулся Москвин. – Автозаводская получает то, что заслужила. Все, кто поддерживает Русакова и его Бригаду, должны знать, что кара настигнет их неминуемо! Пусть их кормит призрак Че Гевары, – хрипло усмехнулся генсек.
Леонид встал. Тяжело поднял голову:
– Я думал… Я готов остаться с тобой. Сделаю все, что скажешь. Отдай приказ снять блокаду. Отмени этот голодомор. Вспомни хоть раз в жизни, что ты не только глава компартии, но и человек. Поступись своими принципами, а я наплюю на свои. Баш на баш.
Москвин вздрогнул. Сердце забилось так сильно, что захотелось прижать к груди руку. Как он сказал? Плюнуть. А чем не выход? Оставить пост. Вовремя и с честью уйти на покой. Пусть его знамя подхватят другие. Он сделал для партии достаточно. Никто не сможет упрекнуть товарища Москвина в том, что он уходит. Разве генсек не имеет права устать? Разве отец не может позволить себе такой малости, как быть рядом с сыном? Последним его распоряжением станет приказ о снятии блокады с Автозаводской. Слова согласия готовы были сорваться с губ Геннадия Андреевича, но в эту секунду его взгляд упал на портрет Ленина. Не смей, Ильич, смотреть так. Заткнись. У тебя ведь не было детей.
