8 ноября 1854 г., г. СевастопольПо получении письма вашего, любезный друг Николай Федорович, я отправился к Станюковичу – объяснил ему все дело и просил взять против этого свои меры – а именно, во-первых, строго поверить, действительно ли провиантская часть довольствуется 10 тыс. порций, истребовав для сего от дистанционных начальников число всех людей, находящихся на батареях и в прикрытии; во-вторых, чтобы убавили винную порцию и производили бы двойную только в крайности; в-третьих, понудили бы крайне неисправного подрядчика свежего мяса Диковского, которого счеты со многими здесь лицами, мне кажется, очень нечисты.
Первое он исполнил, т. е. требует от дистанц[ионных] начальн[иков] числительность довольствующихся провизией; о втором по совещанию с кн. Менш[иковым] подал ему докладную записку, чтоб доставляли водку из Симферополя – водка в Симферополе действительно есть, но как доставить ее в Севастополь, я не знаю и не думаю, чтобы была возможность без вашего содействия.
А о мясе Станюк[ович] объявил мне, что Диковский, получивши от вас деньги, утверждает, что до декабря месяца он готов довольствовать команды свежим мясом, хоть по два фунта в день на человека – не верю я и этому и повторяю еще раз, что тут есть, несмотря на наше бедственное положение, какие-то грязные расчеты.
Вы, верно, предполагаете, что я имею какое-либо влияние на управление Севастополя. Напротив: менее, нежели кто-нибудь. Станюкович в большой дружбе с Камовским, советуется с ним обо всем, на каждом шагу поперечит мне и как будто боится, чтоб не отнеслось чего-нибудь ко мне.
Зная меня хорошо, вы, конечно, поймете, что я говорю это не из желания властвовать или управлять. Князь заперся на Северной стороне, ни во что не входит, и к нему нет никому доступа, а между прочим, по всему управлению, в особенности по городу и войскам, страшный хаос. Да простит Всевышний, если может, тому или тем, кто поставил нас в такое безвыходное положение.
У четвертого бастиона, т. е. на бульваре, неприятельские траншеи от нашего укрепления в 85 саженях. Против Малахова кургана неприятель быстро двигает свои траншеи вперед, цепь его стрелков расположена близ хутора 42-го экипажа, через несколько дней он поставит свои батареи на высотах Килен-балки, и тогда ни на рейде, ни на Северной стороне не будет житья.
Теперь мы начинаем укреплять Северную сторону против Южной и ставим батареи у каждого маяка в 12 орудий большого калибра, а на высотах Голландии в 20 [орудий], если только лесу хватит на платформы. Войск у нас немало, положительно говорят, что в Севаст[ополе] и окрестностях с флотскими экипажами 100 тыс[яч]. Бог знает, чего еще ожидают и отчего мы не действуем наступательно. Вы, верно, знаете о несчастной попытке наших войск 24-го числа, но, конечно, не знаете, что вместо гнилой «Силистрии», которую размыло крепким SW, утоплен «Гавриил». Вот до чего мы дожили.
Благодарю вас, любезный друг, за участие обо мне[128]. Право, на моем месте всякий делал бы то же. Хожу же я по батареям в сюртуке и эполетах потому, что, мне кажется, морской офицер должен быть до последней минуты пристойно одет, да как-то это дает мне больше влияния не только на наших, но и на солдат.
Право, мне кажется, некоторые из наших засмеются, а других даже до сердца тронет, если увидят меня в солдатской шинели.
Еще раз повторяю вам, что по управлению Севастополем я не имею никакого влияния.
Прощайте, любезный друг. Хотелось многое высказать, да, право, нет времени. Сейчас возвратился с линии – ведь там запрещено стрелять по неимению пороха!
Весь ваш П. НахимовИз рассказа А. В. Новосильцева об отношении П. С. Нахимова к злоупотреблениям в армии в начале обороны Севастополя[129]
…В начале обороны начальником гарнизона был начальник 13-й пехотной дивизии[130] ген[ерал] Моллер, личность безличная. Сухопутные солдаты чуть ли не ежедневно приходили жаловаться Нахимову (таково уже в то время было его нравственное значение) на те злоупотребления в материальном относительно них отношении, которые так распространены были среди начальствующих лиц нашей армии того времени. Нахимов, разумеется, помочь горю – вмешиваться в чужое дело – не мог.
