36 г. до P. X. — 33 г. до P. X
15
В январские ноны, несмотря на необычно сильные, пронизывающие ветра, Клеопатра и Цезарион приехали в Антиохию. Царица сидела в своем паланкине, как кукла Фонтея, с двойной короной на голове, с разрисованным лицом, в белом платье из плиссированного льна. Шея, руки, плечи, талия и ноги сверкали золотом и драгоценными камнями. У Цезариона на голове был военный вариант двойной короны. Он ехал рядом с паланкином матери на ретивом рыжем коне (красный — цвет бога войны Монту), в одежде египетских фараонов — своего рода кольчуге из льняных и золотых пластин, с лицом, покрашенным в красный цвет. Кони в богатой упряжи несли на себе офицеров и чиновников. Они ехали в окружении тысячи царских охранников, одетых в пурпурные туники и серебряные доспехи. Антиохия не видела подобного парада со времен Тиграна, когда он был Царем Сирии.
Антоний не терял времени даром. Признав справедливость замечания Фонтея о том, что дворец губернатора напоминает караван-сарай, он снес несколько соседних построек и воздвиг флигель, способный, по его мнению, принять царицу Египта.
— Конечно, это не александрийский дворец, — сказал он, сопровождая Клеопатру и ее сына по новому жилью, — но это намного удобнее, чем старая резиденция.
Цезарион сиял от радости. Его огорчало лишь то, что он стал уже слишком большим для катания на коленях Антония. Сдерживаясь, чтобы не побежать вприпрыжку, он торжественно ступал, пытаясь выглядеть как подобает фараону. Нетрудно, со всей этой проклятой краской.
— Надеюсь, здесь есть ванна, — сказал он.
— Готова и ждет тебя, молодой Цезарь, — усмехнувшись ответил Антоний.
До вечера они больше не встречались. Вечером Антоний устроил обед в триклинии, еще пахнувшем штукатуркой и разными красителями, призванными скрыть унылые стены под фресками, изображающими Александра Великого и его ближайших военачальников на гарцующих конях. Поскольку было очень холодно и ставни нельзя было открыть, в комнате курились благовония с целью удалить неприятный запах. Клеопатра была слишком вежлива и надменна, чтобы говорить об этом, но Цезарион не стеснялся.
— Здесь воняет, — заметил он, забираясь на ложе.
— Если это невыносимо, мы можем переехать в старый дворец.
— Нет, скоро я перестану это замечать, а испарения уже потеряли свою ядовитую силу, — захихикал Цезарион. — Катул Цезарь совершил самоубийство, закрывшись в свежеоштукатуренной комнате с дюжиной жаровен. Все отверстия были закрыты, чтобы не допустить свежего воздуха. Он был двоюродным братом моего прадеда.
— Ты изучил твою римскую родословную.
— Конечно.
— А египетскую?
— Вплоть до устных рассказов, еще до появления иероглифов.
— Ха-эм — его наставник, — сказала Клеопатра, впервые открыв рот. — Цезарион будет самым образованным царем.
Этот обмен фразами задал тон обеду. Цезарион без умолку болтал, его мать иногда вставляла реплику, чтобы подтвердить какое-нибудь его заявление, а Антоний возлежал на ложе и делал вид, что слушает, или отвечал на какой-нибудь вопрос Цезариона.
Хотя мальчик нравился ему, он убедился в правоте Фонтея. Клеопатра ни в чем не ограничивала Цезариона. Она даже не пыталась привить ему правила поведения. А он был достаточно самоуверенным, считая, что может, как взрослый, участвовать во всех беседах. Это бы еще ничего, если бы не его привычка бесцеремонно вмешиваться в разговор взрослых. Его отец пресек бы это на корню. Антоний хорошо помнил его в те времена, когда сам был в возрасте Цезариона! Но Клеопатра была любящей матерью, во всем уступавшей высокомерному, очень волевому сыну. Ничего хорошего.
Наконец, после сладкого, Антоний решил исполнить роль отца.
— А теперь, молодой Цезарь, оставь нас, — резко сказал он. — Я хочу поговорить с твоей матерью наедине.
Мальчик возмутился, открыл было рот, чтобы возразить, но увидел красную искру в глазах Антония. Он сник, как проколотый пузырь, пожал плечами и покорно удалился.
— Как ты этого добился? — с явным облегчением спросила царица.
— Говорил и выглядел как отец. Ты слишком потакаешь мальчику, Клеопатра. Позже он не поблагодарит тебя за это.
