Возможно, ты не знаешь, но мать препятствовала вашим с Соней отношениям не просто так. Соня была дочерью женщины-лошади, с которой у твоего отца, когда он работал директором коневодческого совхоза (возможно, им. Буденного), был роман. Измену мало кто прощает.
Коля – Соне
Для меня новость, что в тридцать девятом году, вскоре после того, как к матери из Парижа вернулся ее прежний жених Косяровский, она устроила так, что вы вместе оказались в одном крымском санатории. Винилась перед тобой, уговаривала уйти от мужа. Плакала, что нам обоим загубила жизнь, что я никого уже не полюблю. Уверен, объяснение вашему свиданию простое. Тридцать девятый год выдался для матери очень счастливым, и вот она захотела, чтобы и вокруг всем было хорошо. Ты говоришь, что, почему она тебя прежде отваживала, мать объяснять не стала, и думаешь, что всё дело в том, что для нас ты была приблудной овцой, к нашим воспоминаниям и неоплатным долгам, которые моя мать раздула до гомерических размеров (остальные их тоже признавали, но, будто масло по хлебу, размазывали тонким слоем), – человеком безразличным. Какая-то правда в этом есть, но ее мало. Матери ты нравилась, и наши с тобой отношения она поначалу приветствовала, но летом тридцать седьмого года – спустя четыре месяца Вяземский сделал тебе предложение – узнала, что ты не найденыш, не сирота, где-то на вокзале подобранная моим отцом и взятая на воспитание ее любимой кузиной, а дочь женщины, которую отец страстно любил. К которой, если бы она не сгинула, не затерялась бог знает где, наверняка ушел. Я знаю, что он пытался ее найти и с помощью цыганских баронов, и с помощью чекистов и, только убедившись, что надежды нет, вернулся в Москву к матери. Тебе, я думаю, известно, что первоначальная история моих родителей была для мамы бедой, и она ее так и не сумела расхлебать, ты стала свидетельством нового и тоже очень жестокого оскорбления. Для мамы это было уже чересчур. Иметь тебя в качестве невестки, всё время рядом с тобой жить было выше ее сил. Теперь, что касается гомерических размеров и приблудной овцы – с этим, опять же, непросто.
Еще в конце прошлого века одним из наших родственников был усыновлен младенец неизвестного происхождения. Крещен под именем Владислава. Вырос он человеком странным и нелюдимым. Лет восемнадцати от роду, от кого-то прослышав, что в гранитную плиту, которая лежит на могиле Николая Васильевича, вделаны две медные трубки для дыхания – Гоголь, как ты знаешь, отчаянно боялся быть похороненным заживо, то есть в состоянии летаргического сна, – Владислав подкупил сторожа и каждую ночь стал ходить на Даниловское кладбище. (Потом в революцию он сам устроился там могильщиком.) И вот через эти две трубки они с Гоголем якобы и разговаривали. Владислав день за днем рассказывал ему, что в России сейчас делается, в свою очередь, Гоголь целыми кусками диктовал ему вторую и третью части «Мертвых душ». Обе написаны, объяснял Владислав, и мы можем быть спокойны: ни единой страницы не утрачено.
Стиль того, что Владислав читал, был гоголевский, тут сомнений нет, и всё равно его не раз пытались поймать, доказывали, что этот фрагмент, например, взят из сохранившихся глав второго тома, а этот из «Переписки» или какого-нибудь неоконченного рассказа, но и на проверку всё оказывалось чисто. Владислав говорил, что сначала голос Николая Васильевича он почти не мог разобрать, всё ему казалось, что это не Гоголь, а реплики прохожих за монастырской стеной, звонки и визг трамвая, тарахтенье грузовиков, а теперь он без затруднений различает каждое слово, которое произносит Николай Васильевич, – даже не требуется просить Гоголя повторять диктовку.
Впрочем, хотя ни в чем неблаговидном уличить нашего родственника так и не удалось, мать продолжала считать его проходимцем и к нам в дом никогда не приглашала. История закончилась в тридцать первом году. Захоронение Гоголя тогда решили перенести с Даниловского кладбища на Новодевичье, и тут обнаружилось, что скелет лежит в могиле без головы и что надгробие впрямь просверлено в двух местах, в отверстия же впаяны медные трубки. Помню, что мать, когда услышала о трубках, была поражена этим даже больше, чем отсутствием черепа, ушла к себе в комнату и весь вечер проплакала. Скандал с этим захоронением вышел громкий, из Кремля последовал приказ самым тщательным образом расследовать дело, виновных примерно наказать. В списки арестованных попал и Владислав, больше о нем никто ничего не слышал.
Что же до того, что в Крыму ты сказала маме, что часто меня вспоминаешь, но это была детская влюбленность, а так вы с мужем живете хорошо, несмотря на разницу лет ты очень к нему привязана, то я тебя не виню. Тем более что был тогда на птичьих правах, после ареста отца ждал, знал, что и меня заметут.
Коля – Соне
О маме, о Шишаках, вообще о жизни до Новочеркасска, ясное дело, знаю, но как-то размыто. Родился уже в Египте и другого не видел. Затем забор обветшал, нашлась дыра. Я вышел на волю. Теперь иду себе и иду, иду и думаю про тебя. Гадаю, что будет, если приедешь.
Дядя Петр – Коле
Удочерение Сони нами, Гоголями, вся история ее появления в Москве меня заинтересовала. Через кафедру племенного животноводства Полтавского сельскохозяйственного института (ее возглавляет близкий приятель) я стал наводить справки о старых конезаводах – существуют ли они и сейчас, после бесконечных перекроек деревни (на Украине они, будто посевная, каждый год); если существуют, то в каком виде и состоянии. Нашел таких три, обрадовался, и летом, когда студенты разъехались, собрав рюкзак, вольным казаком отправился в путь. С собой сманил того самого приятеля-животновода из СХИ. Это оказалось мудрым решением. Принимали нас везде по-царски. Не успеешь что-нибудь не попросить – захотеть, желаемое – на блюдечке. Но дальше начались вещи, о которых и помыслить не мог. Первое: и мама и другие наверняка тебе рассказывали о «Ревизоре» пятнадцатого года, которым мы все до сих пор гордимся. Ставился он в принадлежащей Шептицким Сойменке. У прочих Гоголей к тому времени в лучшем случае были хутора с несколькими десятинами сада и прудом, другое дело имение Шептицких – огромное хозяйство почти на две тысячи десятин отличного чернозема, где был свой конезавод, а в начале века в дополнение к нему построили и завод для варки сахара. К десятому году основной доход приносил именно сахар, конезавод же, хотя по-прежнему славился на всю Россию своими орловцами, отступил на второй план.
