С.С. ОБОЛЕНСКИЙ
На путях в будущее («Возрождение». 1955. № 44)
Сергей Сергеевич Оболенский (1908–1980) – историк, редактор, публицист. Эмигрировал с семьей в 1920 г. С 1962 г. редактировал журнал «Возрождение».
Статья «На путях в будущее» – попытка критически оценить и синтезировать лучшее, творчески значительное в мысли Русского зарубежья (идеи П.Б. Струве, евразийцев и младороссов) с точки зрения «российских имперских патриотов». Предположение об объединяющей роли религии в посткоммунистической России оказалось исторически прозорливым. Отождествление сталинизма с фашизмом, кажется, единственная дань штампам эмигрантской политической журналистики.
Известно, что иногда «со стороны бывает виднее». По теперь уже долгому опыту известно также одно довольно странное психологическое явление: тогда как огромное большинство немцев совершенно неспособно понять в России что бы то ни было, из тупого и – можно опасаться – ничем неизлечимого презрения к «восточной человечине», отдельные немцы, больше, пожалуй, чем кто бы то ни было из других западных людей, бывают наделены особым даром с поразительной ясностью и точностью, порою даже с настоящей «любовной интуицией», улавливать самые решающие и самые тонкие мотивы русского национального гения и русской судьбы. От Кюхельбекера, не декабрьски-шального, а созревшего в заключении и ссылке и научившегося проникновенно прислушиваться к самым потаенным силам русской народной стихии, и до Освальда Шпенглера, чьи отдельные страницы о России, при всей спорности его общей историософии, сохраняют всю свою свежесть и все свое значение, идет одна сплошная и теперь уже долгая линия, которую трудно признать случайной.
К этой линии нужно теперь, не задумываясь, отнести профессора Штарлингера, тоже побывавшего в России на каторге, но на сей раз уже на совершенно бесчеловечной каторге советской, вернувшегося с нее несломленным и нашедшего для определения нынешней финальной фазы русского революционного кризиса такия слова, которые, устраняя всякую двусмысленность, с ни кем, кажется, еще не достигнутой четкостью, вскрывают действительную природу вещей.
Мы не будем здесь разбирать во всех подробностях его, вообще на редкость интересный, доклад, прочитанный несколько месяцев тому назад в Ганновере, в присутствии канцлера Аденауэра (русский читатель может найти о нем достаточно подробный и дельный отчет в «Новом Русском Слове» от 14 мая). Остановимся на его самом основном, при том двойном определении, характеризующем двустороннее развитие, протекающее ныне в России: с предельной, почти лапидарной четкостью здесь подведен итог всему, что за последние годы доходило и доходит до нас из СССР.
Первое. Несмотря на еще сохранившиеся вывески, марксизм-ленинизм-сталинизм как идейная сила «давно мертв», и все в России это знают. «В действительной жизни каждый поступает так, как будто бы его и вовсе не было».
Второе. На смену мертвому марксизму идет новая сила: это – «еще тормозящаяся», но «развивающаяся стихийно» «идея религиозно-национального обращения», – «русский национализм», отличающийся от всех современных западных национализмов тем, что он по природе своей «глубоко религиозен».
Повторяем: все, что со времени войны доходит до нас из России, полностью совпадает с двойным утверждением проф. Штарлингера. Но с такой исчерпывающей ясностью и прямолинейностью никто, кажется, еще не решился это сказать.
Постараемся же, со своей стороны, глубже вдуматься в смысл этого двуединого исторического процесса.
* * *
В настоящее время мы имеем уже множество свидетельств русских людей о том, как во время войны, у них и в окружающей их среде, пробуждение национального сознания протекало в неразрывной связи с интуитивным открытием священности, «сакральности» всего мироздания. Причем – и это в высшей степени важно – пробудившийся национализм действовал чаще всего и сильнее всего, как ощущение святости земли, как чувство неразрывной связи с этой «своей», «родной», «нас вскормившей», «святой землей». Сильнее и ярче всего это описано, пожалуй, Коряковым85, но аналогичным свидетельствам, повторяем, нет числа. «Стояние» за эту «землю», традиционно, типично русское, «стояние до крови и даже до смерти», становилось таким образом выполнением долга, каким-то образом повеленного свыше, – религиозного долга. Нет сомнения, что огромное большинство людей, так ощущавших, сами не могли объяснить, почему это так. Но какое это имеет значение, по сравнению с тем, что они действительно так ощущали?
Затем, люди, чувствовавшие себя втянутыми в некие грандиозные, уже ни в какие рациональные рамки не укладывающиеся свершения, смотревшие смерти в глаза ради выполнения долга, «священного» в настоящем, первоначальном смысле этого слова, вместе с ощущением «святой земли» под ногами, начинали и над собой ощущать Нечто. И в один прекрасный день, часто к глубокому собственному своему удивлению, оказывались в церкви. Как это происходило, тоже рассказано уже не раз и не два. В огромном большинстве случаев, никто им предварительно ничего не «объяснял», никто их ни в чем не «убеждал». Люди начинали молиться из непосредственно их охватившего ощущения священного и чаще всего только потом старались себе уяснить, Кому они, собственно, молятся и как это вообще полагается делать.
Одновременно, все с тем же ощущением «святости земли» у людей открывались глаза на ценность всего, что родилось на этой земле и выросло на ней, на все богатство, на всю великолепную многогранность национальной жизни, вскормленной соками родной земли, на неповторимую, потому что именно здесь и именно при данных условиях сложившуюся, национальную культуру, безмерно ценную своей неповторимостью и символизируемую прежде всего словом, – своим, на этой земле сложившимся родным языком.
