1
– Слышь, отцепись…
– Давай-давай, пошли…
– Тэк, харэ меня, сука, лапать…
– Мне твоя бурая тушка без надобности. Я хочу тебя только до бара дотащить, чтоб ты там посидел.
– Слушай, ну прошу тебя, я…
– Ты не пьяный; ты говоришь, что не укурен, ничего такого, так что сядешь и посидишь спокойно! – За его плечо ухватилась мясистая Тэкова рука. (Шкедт с трудом одолел еще три шага.) – Ты там шатался, буквально, как в трансе каком. Пошли, сядем, выпьем, приведем тебя в порядок. Ты точно ничего не употреблял?
Хитрая орхидея у Тэка на ремне лязгнула о Шкедтову, простенькую.
– Эй, слышь! Шагай уже, оставь меня в покое… А где Ланья?
– Она быстрее найдет тебя у Тедди, чем пока ты по темноте шляешься. Сам шагай.
За таким вот диалогом они спотыкливо брели из парка в бар.
Шкедт колыхался в дверях, глядя на нестойкие свечные огоньки, а Тэк дискутировал с барменом:
– Горячий бренди! Слушай, ну вот же, налей воду из кофейника в стакан с дозой…
Джун? Или Джордж?
Пол Фенстер, четвертый по счету у стойки, поднял взгляд от своего пива (едва Шкедт его узнал, в животе приключился какой-то холод, но ничего, терпимо), подошел к Тэку и встал у него за спиной; а тот развернулся с двумя дымящимися стаканами.
– А?..
– Ага. Я все-таки нашел тут знакомое лицо. – Фенстер был в красной рубахе с длинными рукавами, застегнутой до середины груди. – Я и не надеялся, я только сегодня вернулся.
– А, – кивнул Тэк. – Ну да. Как делишки? Эй, мне надо друга напоить. Э-э… Пошли.
Тэк пронес стаканы с бренди над плечом какой-то женщины, обогнул какого-то мужика. Фенстер наблюдал, задрав подбородок.
Тэк вернулся к Шкедту. Фенстер подгреб следом.
– Держи бренди. Это Пол Фенстер, мой любимый бунтарь, умудрившийся провафлить свою причину[21].
– Это тебе так кажется. – И Фенстер отсалютовал пивной бутылкой.
– Ну, он не то чтобы провафлил. Он отвернулся, а она куда-то слиняла. Пол, это у нас Шкет. – (Получилось без воодушевления – или, может, Шкедт спроецировал.) – Пошли сядем.
– Здрасте, – кивнул Шкедт Фенстеру, который не глядел на него, не слышал его и, судя по всему, не узнал. Ладно, разговаривать Шкедту все равно было неохота, так что эдакой уклончивостью Фенстеру удалось его позабавить.
– Пошли-пошли. – Снова тревожно глянув на Шкедта, Тэк повел обоих к кабинке.
Жестикулируя бутылкой, Фенстер продолжал:
– У меня еще какая причина! Да, вы лишились девяноста пяти процентов населения, но все равно город-то прежний…
– Тебя здесь прежде не было. – Тэк сел с краю диванчика, и Фенстеру пришлось устроиться напротив. После чего Тэк сдвинулся, освобождая место Шкедту, который эти маневры заметил – интересно, заметил ли Фенстер.
Шкедт сел. Его тотчас пихнула Тэкова нога – тепло, хоть и нежеланно ободрила.
– Я не о том, – сказал Фенстер. – В Беллоне раньше было… сколько? Процентов тридцать черных? А теперь, хотя вы столько народу потеряли, где-то под шестьдесят. Ну, по моим оценкам.
– И все живут в гармонии, мире и братской любви…
– Херня, – сказал Фенстер.
– …и тихий, ясный, золотой полдень лишь изредка омрачается всхлипами бедной белой девочки, обесчещенной сорвавшимся с цепи негритосом.
– Ты чего, перед шкетом этим выделываешься? – Фенстер ухмыльнулся Шкедту. – Я с Тэком познакомился в первый день, как пришел в Беллону. У него голова-то на плечах имеется. Это он только делает вид, что в ней мозгов маловато. А ты такой сам в петлю лезешь. – Шкедта он так и не узнал.
