«Страшит не работа, не труды, — рады стараться, — а эти укоренившиеся преграды что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится… Хотя и носятся различные слухи о возможности пасть или устоять Севастополю, одни твердо уверены, что он не может пасть, когда есть у него под боком стодвадцатитысячная армия; другие говорят, что он в большой опасности и не устоит; но то верно, что скоро дело не решится»[656].
Неделю спустя в письме к жене хирург снова обратился к одной из главных тем своих писем — недовольству высшим командованием в Крыму и в Севастополе. Устав от «военных интриг», он саркастически замечает:
«…не нужно быть большим стратегом, чтобы понимать, какие делаются здесь глупости и пошлости, и видеть, из каких ничтожных людей состоят штабы; самые дельные из военных не скрывают грубые ошибки, нерешительность и бессмыслицу, господствующую здесь в военных действиях. Многие даже желают уже Меншикова назад. Если нам бог не поможет, то нам не на кого надеяться и надобно подобру да поздорову убираться»[657].
Явно уставший и крайне разочарованный Пирогов, вероятно, впервые поделился своими сомнениями в разумности продолжения обороны Севастополя. Он писал: «В Петербурге, верно, не имеют настоящего понятия о положении дел здесь и, как обыкновенно, не знают хорошо личностей». И делал довольно мрачный вывод: «Куда-нибудь уехать в глушь, не слышать и не видеть ничего, кроме окружающего, теперь самое лучшее». И вот решение принято: «Сего же дня подаю записку Горчакову об отправлении меня и других врачей, приехавших со мной, в С.-Петербург»[658]. Естественно, его просьбу отклонили.
Пирогов оставался в Крыму до конца 1855 г. — в Севастополе, Бахчисарае и Симферополе. Симферополь стал главным русским центром медицинской помощи и реабилитации раненых. Всего за эту войну Пирогов провел семь месяцев в Севастополе и еще семь в других городах полуострова. Его вклад в медицинскую науку и практику огромен. Память о нем бережно хранится в Восточной Европе и странах бывшего Советского Союза[659]. Не будет преувеличением сказать, что современная медицина, гражданская и военная, очень многим обязана новаторским методам Пирогова. Он был активным сторонником профилактической медицины и чистоты. Он привлекал добровольцев из числа женщин для ухода за ранеными, он ввел в практику ряд новых методов, в том числе анестезию (эфиром и хлороформом) в военно-полевой хирургии и использование гипса для фиксации переломов. Пирогов модернизировал операционные процедуры, собрав бригады из нескольких хирургов, работающих вместе, он ввел процедуру сортировки для упорядочивания и организации эффективной помощи раненым на перевязочных пунктах, в полевых и стационарных госпиталях. Он во многом опередил свое время.
Система сортировки, которую Пирогов организовал в Севастополе, являла собой пример прагматизма, помогавшего справляться как с непрерывным потоком раненых, так и с их неизбежным наплывом после сражения или массированной бомбардировки, который угрожал парализовать систему медицинской помощи. Опытный медицинский персонал осматривал прибывающих раненых, разделяя их на четыре категории. Легкораненые, в том числе «ходячие», отправлялись на перевязочные пункты, многие из которых располагались на береговых батареях, а затем возвращались в свои подразделения. В более серьезных случаях, когда требовалось хирургическое вмешательство, раненых готовили к операции в течение двадцати четырех часов. Неотложными случаями занимались как можно быстрее в главной операционной, которая была устроена в Дворянском собрании на Екатерининской площади (в настоящее время площадь Нахимова). Смертельно раненных и умирающих поручали заботам медсестер и священников в таких местах, как дом Гущина на Морской улице[660].
