Нашей главной целью было донести до них нашу святую католическую веру и позаботиться, чтобы эти люди приняли ее, а также прислать прелатов, монахов, священников и других богобоязненных ученых мужей, дабы обучить их и привить им добрые обычаи.
Кодициль к завещанию королевы Изабеллы, 1504 годСреди тех, кто видел резню в Харагуа, был Диего Мендес, ходивший с Колумбом в четвертое плавание к Эспаньоле в качестве главного делопроизводителя. Он вернулся в Санто-Доминго на каноэ с Ямайки после весьма необычных приключений. Он сумел передать Овандо, что адмирал не так далеко от Ямайки.
Овандо не был впечатлен. Как и большинство испанских идальго, он относился к «фараону» без почтения и без энтузиазма. Он ничего не делал, чтобы помочь Колумбу, – однако Колумб как раз нуждался в помощи.
Укрывшись от шторма 1502 года в заливе Асуа, в пятидесяти милях на запад вдоль побережья Санто-Доминго, куда его четырем судам не разрешили причаливать{900}, Колумб не только видел ураган и пережил его: будучи в заливе Санто-Доминго, он видел свежие карты, составленные Бастидасом, который потом вернулся домой. Лас Касас говорил, что был свидетелем их встречи{901}. Затем, 14 июля, Колумб двинулся к Якимо, что на западе Эспаньолы. Это место было известно большим количеством бразильского дерева. Однако его цель лежала еще дальше к западу. Очевидно, для начала он намеревался попасть на Ямайку, а затем высадиться неподалеку от того места, где бывал Бастидас. Во время этого плавания его с кораблями пронесло штормом от Кубы через острова, которые он сам назвал Хардинес-де-ла-Рейна, а потом – мимо Кайо-Ларго и острова Пинос к другим островам Центральной Америки, ныне известным как Ислас-де-ла-Баия, неподалеку от Гондураса. Они зашли дальше, чем до сих пор добирались когда бы то ни было европейцы.
Путешествие через Карибское море было ужасным. Сам адмирал вспоминал:
«Дождь, гром и молнии продолжались так долго, что казалось – это конец света… в течение восьмидесяти восьми дней продолжался этот невыносимый шторм, да так, что мы не видели ни солнца, ни звезд, по которым могли бы ориентироваться. [Таких долгих штормов просто быть не могло.] Корабли были беззащитны перед небом, паруса порваны, якоря и ванты потеряны, как и якорные канаты… множество припасов смыло за борт; экипажи чувствовали себя скверно и каялись в своих грехах, обращаясь к Богу. Все клялись совершить паломничество, если они спасутся от смерти, и очень часто люди даже исповедовались друг другу. Это был не первый шторм, через который мы прошли, но ни один не был столь ужасен. Многие считавшиеся храбрецами попросту ломались от ужаса.
Отчаяние моего сына [Фернандо], что был со мной, попросту убивало меня, поскольку ему было лишь тринадцать лет, и он был не просто измучен, но был в таком состоянии уже долгое время. Но Господь создал его храбрым, и он подбадривал остальных и с таким усердием помогал по кораблю, словно бы он был моряком восемьдесят лет. Он успокаивал меня, поскольку я тоже заболел и много раз был на грани смерти. Я прокладывал курс из маленького укрытия, построенного мной на палубе. Мой брат [Бартоломео] находился на самом плохом и самом опасном из кораблей, и горе мое было велико, поскольку я взял его с собой против его воли»{902}.
В конце этого мрачного путешествия Колумб и его друзья достигли северного побережья нынешнего Гондураса в Центральной Америке. Возможно, это был остров, названный Гуанайя, что лежит в сорока милях от берега. Колумб отремонтировал там корабли и пополнил припасы, а местные жители знаками ему рассказали о золотых приисках на юге – точно так же, как рассказывали ему жители Сан-Сальвадора в 1492-м. Колумб предположил, что он находился в местности, которую Марко Поло называл Кохинхина. Еще он услышал об очень богатой земле, которая, похоже, была Юкатаном{903}, – однако он был уверен, что находится в десяти днях пути от реки Ганг{904}. К тому времени большинство в Испании и Италии, да и в остальной Европе уже понимали, что Колумб обнаружил нечто иное. Но несчастный адмирал все еще жил в своем мире мечты о Востоке.
