…Где этот дом?Где эта барышня…Что я влюблён?..
Барух остановился, потом дёрнулся:
– Всё! Все на месте, можно заходить!
Малка даже не стала думать, что такое сейчас произошло, она только подумала, что мужчины всё-таки странные, но в это нельзя вмешиваться, потому что нечем помочь… Она это давно поняла.
Кабатчик за стойкой, с причёской, разделённой через голову на две сто́роны, увидал Баруха и кивнул на дверь налево. Посетителей в кабаке было двое, и они сидели каждый у своего окна. Перед каждым стояло по пузатому чайнику с чаем, из стаканов парило.
Барух пошёл к двери, но вдруг остановился и сказал:
– Ты их просто послушай! Да! – сказал он. – Нас, военнопленных, хотят отправить дальше на восток, в Сибирь.
Малка поняла только первую часть того, что сказал Барух, вторая часть сказанного осталась непонятой, нерасшифрованной. Она следовала за Барухом, тот открыл дверь, они оказались на тёмной лестнице и пошли вниз, было плохо видно и стало совсем темно, когда дверь за ними закрылась. Барух подал Малке руку, и они стали осторожно спускаться ступеней десять – двенадцать. Тут, в полной темноте, до Малки дошёл смысл второй части сказанного Барухом.
«В Сибирь… Как в Сибирь? В какую Сибирь?»
Её охватил ужас.
Барух вошёл первым, Малка за ним, комната, куда они вошли, была полутёмная – сводчатый подвал с кирпичными стенами и бочками, освещённый керосиновой лампой.
В комнате находились четверо, один сидел перед тремя за столом, и на столе стояла та самая лампа. Человек за столом что-то записывал. Когда Барух и Малка вошли, он поднял голову.
– Проходите, садитесь, – сказал он.
Половина лавки была пустая, и Барух с Малкой сели.
– Вы опоздали, – сказал сидевший за столом.
– Да, извините, – сказал Барух, – мы тут… немного задержались.
Малка старалась рассмотреть, что это была за комната, и сразу увидела Антона Ивановича, рабочего с живорыбного склада, он сидел справа и ей улыбался.
– Как настроения среди военнопленных? – спросил, как Малка уже поняла, главный, который сидел за столом.
– Никак! – ответил Барух.
Главный Малку удивил, это был юноша с курчавой шевелюрой, лет восемнадцати – двадцати, но голос у него был серьёзный и вид тоже, городской: в пенсне, галстуке и сером пиджаке, а может, и не сером, а коричневом, Малка в полутьме не разобрала.
– Поясните, – тихим голосом попросил он.
– Наши военнопленные просто живут, выживают…
– Я про настроения, – уточнил главный.
– Настроения обычные, – пояснил Барух, – есть, пить и как можно меньше работать, люди на грани истощения, поэтому выживают как могут, – повторил Барух.
– Понятно! – сказал главный. – Есть ещё что?
– Есть! – ответил Барух, – нас всех собираются перевести в Сибирь…
– Куда?
– Как – куда?
– Куда именно в Сибирь?
– Об этом не говорят.
– И как? Как ваши восприняли это?
– Никак, никто не знает, что такое Сибирь, знают, что там холодно, и больше ничего, просто понимают, что это что-то ужасное и далеко от родины.
– И всё?
– Всё!
– Ладно, возьмём на заметку, – сказал главный и обратился к Антону Ивановичу: – Какие газеты получаете?
– Наши? Социал-демократические?
– Да!
– Никакие, ничего ниоткуда не приходит, только случайные люди что-то рассказывают да раненые солдаты, которые тут по госпиталям, всё больше про войну…
– Ну, хоть про это вы знаете! Я на всякий случай прихватил вам несколько последних номеров «Правды»…
Антон Иванович радостно кивнул и протянул руку за газетами, как показалось Малке, на плохой, неровно просвечивающей жёлтым бумаге.
– Переходим ко второй части: война на Восточном фронте застряла на одном месте, наступление под Барановичами остановилось, жертвы с обеих сторон огромные, с нашей стороны исключительные, поговаривают о восьмидесяти тысячах, поэтому настроения среди солдат и младших офицеров самые мрачные. Брусилов тоже почти остановил наступление, до Ковеля не дошёл, не взял, но демократическая пресса, настроенная против царя, трубит ему славу, как генералу, придерживающемуся демократических настроений…
