А для этого Куропёлкину надо было восстановить отношения с Баборыбой.
Шелестели (при встрече с Лосей) комплиментарными прилагательными, легкими и цветными, как крылья бабочек. Но остались друг другу противны.
И понял Куропёлкин, что ему куда важнее замыслов Трескучего (или ожидания каверз Трескучего) участие интересов Нины Аркадьевны Звонковой в его жизни. Чего она так вместилась в его душу и — хуже того — в его тело? Вернее — в желания его тела.
А вот Баборыба Людмилы Афанасьевна явно старалась, пусть и не ощущала симпатий к Пигмалиону, угодить желаниям тела Куропёлкина, прижималась к нему, поручая губам и тонким пальцам, уловкам синих глаз снова приглашать Куропёкина к совместному проживанию. Но Куропёлкин ухищрениям баборыбских страстей не поддался. Единственно, не позволил себе Лосе-Миле грубить.
Ему хотелось выяснить степень отношений (или сотрудничества) выданной им подруги и господина Трескучего. И выяснить, свои ли корысти осуществляет Трескучий или же он включен в игру Ниной Аркадьевной Звонковой?
293
Долго ждать не пршлось.
Господин Трескучий явился к нему сам.
Явился в избушку, стучать не стал, имел ключи.
— Ну что, Пробиватель жопой кирпичи, — зловеще улыбнулся он, — зазнался? Брезгуешь чудесной женщиной? Пожалеешь об этом и очень скоро. И зря загоняешь в башку неосуществимые мечтания.
— А что вы мне хамите! — спросил Куропёлкин. — По контракту я не ваш подсобный рабочий.
— Мне смешно! — заявил Трескучий. — Мне поручено осуществлять контроль за твоим поведением, то есть над соблюдением твоих соответствий условиям контракта. А ты наглеешь. Кто разрешил тебе выйти за наши заборы, сесть в автобус и иметь секретный разговор с человеком, называющим себя Барри?
— Это допрос? — спросил Куропёлкин.
— Допрос!
— Отвечать не буду.
— Вернётся госпожа Звонкова и будешь вынужден отвечать.
— А какую чудесную женщину вы имеете в виду? — спросил Куропёлкин. — Когда заявляли о моей брезгливости к ней?
— Ну… — замялся Трескучий.
— Не эту ли даму вы всё чаще прогуливаете по здешнему разнотравью? И заметно, что она вам мила, сама к вам благосклонна и с пониманием относится к вашим высказываниям и поучениям.
Похоже, Трескучий растерялся.
Но ненадолго.
А возвратившись в состояние местного воеводы и громовержца, владетельно разорался:
— Ты раб, но по дурости и по природному недоразумению поддался заблуждениям! Да я сейчас же!.. Полномочиями, мне отписанными, сейчас же отправлю тебя в Люк!
Куропёлкин расхохотался.
— Люк мы уже проходили!
— Повторение не всегда бывает удачным, — мрачно выговорил Трескучий.
— Это-то ладно, — сказал Куропёлкин. — Это уже моя судьбина. Но вы уверены в том, что Нину Аркадьевну обрадует ваше сумасбродное решение?
— Ты заблуждаешься по поводу отношения к тебе Нины Аркадьевны, — сказал Трескучий, но уже не местным демиургом, знающим силу и цену своим словам, а как бы даже с сожалением (состраданием?) к Куропёлкину. — Ты заблуждаешься… Ну, ты был ей чем-то интересен… Ну, провела она с тобой недавно забаву, организм-то порой требует, но расчёты в ней куда важнее игр гормонов. И ты для неё именно Пробиватель, способный добыть для её нужд невиданные минералы и драгоценности. Сначала на Земле, потом на Луне, а потом, глядишь, и в иных местностях Вселенной, куда дозволит доставить тебя развитие техники. И она копейки в это развитие вложит.
— Вот как! — только и смог произнести Куропёлкин.
— Именно так! — сказал Трескучий.
— Впрочем, обо всём об этом можно было и догадаться, — вздохнул Куропёлкин.
— Да она ради своей корысти, — с неожиданной горячностью и даже обидой в голосе заговорил Трескучий, — при всей своей учёности, могла принять и теорию давнего приятеля, чокнутого Бавыкина о том, что Земля имеет форму Чемодана…
