Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 108
оно тебя, не достанет. В море синем остров стоит, на острове том камень лежит, на зеленой траве бел-камень Алатырь, из-под него ручей течет, исцеление несет. Той водой умойся, росой оботрись, пробудись, исцелись... а будь слово мое крепко!
А потом чернота накатила.
Устя уже оседала на пол, когда последним усилием скомкала платок, сунула его за пазуху.
И — чернота.
Глава 13
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я плыву в черном уютном океане. Спокойном и уютном.
Мне хорошо.
Откуда-то снаружи доносятся голоса, я не хочу им откликаться. Не буду.
Я знаю, что со мной случилось.
Сегодня я создала свой первый оберег.
Не все волхвы на такое способны. Силы у всех разные, дано всем разное. Вот и мне так же.
Оказалось, я могу.
Я знаю, что за оберег я сделала. Против порчи. Только не всякой.
Вот, к пример, ежели бабе чрево затворили, или лицо вдруг прыщами покрылось, тогда мой оберег поможет. А если на невезение на семь лет прокляли, или дорогу запутали, тогда можно платок при себе хоть сколько носить — не поможет. Не от того он сделан.
Только порча. Только на здоровье.
И я даже знаю, почему так.
Верка.
Несчастная наглая дурочка, которая так гордилась, что спит с боярином. Смешная...
Была смешная.
Не заслужила она...
За меня смерть приняла. Меня хотели извести, в нее заклятье угодило. Именно меня.
Не хочу возвращаться.
Там плохо, там отец, там Фёдор, там...
Там — Боря. Боренька. В той жизни я его и не назвала по имени ни разу. Не насмелилась. Все государь да государь. А может, ему и хотелось иного?
Смотрел он на меня — тепло и весело. Не как на козу говорящую. И было ему хорошо, хоть ненадолго о веригах своих забыть, заботы с плеч скинуть.
Не за то ли на меня порчу наслали?
А если на Бореньку ее нашлют?
Не позволю!
Не дам!
Кровью изойду, костьми лягу... не позволю!!!
Здесь, в море сумрака, хорошо и покойно. Но ТАМ, снаружи, без меня не смогут обойтись. Один останется самый лучший, самый хороший человек в мире. Мой единственный.
Мой любимый.
Этого нельзя допустить.
Я изворачиваюсь всем телом — и вижу высоко над собой, в сплошной черноте, единственную звезду. Это выход. Мне очень надо туда.
И я рвусь вверх, что есть силы.
— Ох ты... растудыть-тудыть!
* * *
В бреду такое не услышишь, в монастыре — и то Устинья такой брани не слышала. А были среди монашек всякие...
Бранился как раз поп. Серьезный, осанистый... видимо, стоял он рядом с лавкой, а Устя, как рванулась вперед, так и душа с телом слилась. И тело тоже вперед потянулось.
Вот она его и ударила ненароком.
А... зачем он тут?
И кадило на полу валяется...
— Не умерла я, не надобно меня отпевать!
С другой стороны хихиканье послышалось. Устинья голову повернула — так и есть. Илюшка веселится. Как-то странно, словно бы и не хочет смеяться, а и остановиться не получается.
— Батюшка и не собирался. Испугала ты нас, вошел я в горницу, а ты лежишь. Я и к батюшке бегом... вдруг с тобой то же, что и с Веркой. Пусть хоть святой водой покропит.
Ой, как это бы от язв-то помогло! Но ведь испугался, что смог — сделал.
— Благодарствую, братец милый. Батюшка, благословите?
— Символ веры прочитай, чадо.
Отец Паисий Устинью давненько знал, да мало ли что...
— Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым...
И прочитала, и перекрестилась, как положено, и крест поцеловала, и от святой воды не шарахнулась — батюшка дух перевел. Все-так страшно это... когда порча, когда прямо перед тобой человек умирает, от колдовства черного, а ты и сделать-то... что ты сможешь? Перекрестить? Соборовать?
Оно помогает, конечно. Только не всем и не всегда. Верке точно не помогло бы.
— Слава богу, чадо. Что случилось с тобой?
— Верку вспомнила. Как она... и сомлела.
Это священнику тоже понятно было. Девка, все-таки, как тут не сомлеть?
— Молись, чадо. Читай символ веры, а если что 'Да воскреснет Бог и расточатся врази его...'.
— Благодарствую, батюшка.
Получила Устя еще одно благословение — и священник отправился покойную отпевать, как положено. Страшно, конечно, а все ж чадо Господне, мученической смертью умершее — нельзя в последнем ей отказать. Ох, как бы на кладбище не перекинулось, а пуще того, на него самого.
Три дня ждать?
Псалтырь читать?
Поп только рукой махнул. Сегодня же похороним! По чину там, не по чину... страшно! Понимаете? Страш-но!
Да и приплатил за это боярин, как бы не втрое. А боярышня — а что с ней? Жива, здорова, в вере крепка. Ему того и достаточно.
Брат и сестра вдвоем остались.
Помолчали.
Первым Илья молчание нарушил.
— Устяша, что это было-то?
— То и было, Илюша. Навроде твоего аркана, только тот убивал медленно, а это — быстро.
Илья как представил — аж побледнел.
— И со мной бы... вот ТАК?!
— И с тобой так же. Порче все равно, ей убить надобно.
— Устя... страшно-то как.
Устя поняла — брат полностью подавлен. Не то никогда б она тех слов не услышала. Ни разу Илья в своем страхе не сознавался, только вперед шел и дрался. Или ругался черными словами.
— Страшно, братец. А больше всего то страшно, что не знаем мы врага в лицо.
— Не знаем...
— Кто угодно за этим стоять может. Кто угодно... может, и у нас в гостях эти люди бывали. А может, и родня какая. Страшно это — от каждого удара в спину ждать.
А ведь так она и жила. Больше двадцати лет, только удары в спину, и рядом никого, некому даже поплакаться, некому даже пожалеть ее...
Устя плечи расправила.
Было?
Так больше не сбудется!
— Кто угодно... ты так и не рассказала, что в палатах было.
— Да ничего там такого почти и не было. Фёдор только... пугает он меня, Илюша.
— Пугает?
— Отцу я такого не скажу, не поймет он. Для него коли Фёдор — царевич, то этим все и сказано. А он иногда становится, как одержимый. Безумный какой-то. Что-то такое в нем проступает... не знаю, как и сказать!
— Одержимый?
— Не знаю, Илюша. Никто другой его не боится, ни мать его, вдовая царица, ни брат, ни царица Марина. Не видят они, что ли? Истерман, ближники Фёдоровы... всем, как глаза застит!
Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 108
