Это сказано на Политбюро 27 октября 86-го года. На том же заседании Лигачев скажет: «Каждый из нас ощущает, что политика партии вызвала большой подъем среди интеллигенции. Но некоторые творческие работники пытаются затянуть нас в решение таких вопросов, которые не дают нам серьезно работать над перестройкой. Скажем, поэт Евтушенко заявляет, что мы должны пересмотреть не только завтрашний наш день, но и прошлый». Чебриков живо откликается: «Евтушенко мстит нам за двух своих репрессированных дедов. Я знаю, – говорит глава КГБ, – что и покойный писатель Юрий Трифонов заявлял, что он никогда не простит советской власти репрессий, примененных к его отцу». Лигачев продолжает: «Я тут прочитал неопубликованный роман Рыбакова «Дети Арбата». Смысл этой рукописи сводится к обличению Сталина. Сталин у него непозволительно отзывается о русском, грузинском, еврейском народах, и вообще всемерно нагнетаются проблемы, связанные с репрессиями периода культа личности». Сегодня «Дети Арбата» – телевизионный сериал. В 86-м Лигачев говорит: «Ясно, что такой роман публиковать нельзя». Даже самый либеральный в Политбюро Александр Николаевич Яковлев в 86-м сомневается. Чтобы прикрыть свои сомнения, Яковлев говорит, что в романе слишком много секса, говорит: «Не помню, чтоб так было в наше время». Но при всем этом журнал «Дружба народов» уже дал анонс, что «Дети Арбата» будут опубликованы в следующем году. Много попыток старого контроля, но уже очень много приоткрывшихся возможностей. Правда, никто не знает их границ. Поэтому в 86-м фрагмент романа ранее неведомого эмигрантского писателя Владимира Набокова с предисловием Фазиля Искандера опубликован в шахматном журнале «64». Интересно, что это не роман Набокова «Защита Лужина», что было бы профильно для шахматного журнала, а вовсе даже его роман «Другие берега». «Защита Лужина» выйдет в конце 86-го в журнале «Москва».
Н. С.: Ты помнишь аудиторию того времени, можешь сравнить ее с нынешней, насколько она изменилась? Вот люди, которые тебя слушают.
Шевчук: Время наше другое было. Да, глаза горели. Но это было время подъема национального самосознания и духа. Дух живет, когда хочет и где хочет. И вот тогда, я помню, в те времена уже какие-то первые митинги у Казанского собора. Читая в то время воспоминания Анны Андреевны Ахматовой, когда написала: Петербург был безумно красив в 1920 году. Когда содрали просто с города, со стен этих эти буржуйские купеческие аляповатые вывески – «Братья Васюки», «Самовары» – и город был генерально чист, холоден, бледен, но еще не грязен. И вот 20-й год, в те времена, и 86-й год – он тоже был замечательно красив. То есть не было этой безумной рекламы, не было лишнего электричества, света, не было ничего. Это была сила. Тогда архитектура, город просто звучали музыкой Бетховена в те времена.
1986 год – это невероятное смешение, соединение нескольких поколений, которые были разнесены во времени, в убеждениях и в пространстве. Никто из них – живых и мертвых – не помышлял, что они – живые и мертвые – все-таки сойдутся на российской земле. Для некоторых в этом есть лично неприятный момент. Возвращение истинных литературных величин, которое скоро пойдет полным ходом, вытеснит многих, кто в выхолощенном советском пространстве имел огромные тиражи.
1986-й – год внезапного сочленения разъятой российской истории. Оно идет под роковый аккомпанемент.
В конце декабря 86-го из ссылки в Горький, после трех голодовок, возвращают академика Сахарова. В начале декабря 86-го в Чистопольской тюрьме после почти четырехмесячной голодовки погибает писатель, борец за права человека Анатолий Марченко. Рабочий-нефтяник, случайно оказавшийся в политическом лагере в начале 60-х, отбывший там шесть лет, вышедший на свободу образованным человеком. Напишет книгу воспоминаний о советских лагерях для политических. Она разойдется в самиздате, будет переведена на множество языков. Как публицист и правозащитник, в 81-м получит 10 лет лагерей. Анатолий Марченко – последний в многомиллионном ряду осужденных по политической статье, кто погибает в заключении. Через три года после его гибели его произведения будут свободно издаваться на Родине.
Н. С: А «Еду я на Родину» ты когда написал?
Шевчук: «Еду я на Родину» я написал примерно в 87-88-м годах. Я прочел роман «Доктор Живаго». Это была зима, метель. У меня умирала бабушка. Умирала она долго и мучительно. Мать за ней ухаживала. И я тоже помогал. Помню, за печкой у меня была такая комнатка, это было в деревне, в уральской. Я прочел этот роман «Доктор Живаго». Он меня потряс. Революция, главная героиня, герой… Я его так принял, он мне так лег в душу, и я почувствовал, что вот сейчас – 87-88-й годы – примерно по накалу, по трагичности, по игре света и тени были примерно такие же времена, и в этих сугробах, по прочтении этого романа, его Гамлет, его стихи в конце этого гениального произведения… «Гул затих, я вышел на подмостки, прислонясь к дверному косяку. Я читаю в каждом отголоске, что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночи, тысячи биноклей на оси. Если только можно, Аве Отче, чашу эту мимо пронеси».
