Об ужине не могло быть и речи. Какой ужин? Подо мной ракушкишептали: «Рисовать, рисовать».
Словно под гипнозом, я в одних трусах поднялся в «Розовуюмалышку». Включил «Кость», снял с мольберта «Девочку и корабль № 7», отнёс кстене, поставил на мольберт чистый холст, поменьше использованного для«Смотрящего на запад Уайрмана», но достаточно большой. Ампутированная руказудела, но теперь меня это особо не волновало. По правде говоря, этого зуда яуже ждал с нетерпением.
По радио музыкальный дуэт «Shark Puppy» исполнял песню«Dig». Великолепную песню. С великолепными словами: «Жизнь не только любовь иуслада».
Я помню совершенно отчётливо: весь мир, казалось, ждал,когда же я начну. И под грохот гитар и шуршание ракушек я ощущал, как меняпереполняет энергия невероятной мощи.
«Я бросаюсь на поиски клада».
Клада, да. Сокровищ.
Я рисовал, пока не зашло солнце. Рисовал, когда луна залилаповерхность Залива белым светом. И когда она зашла. И следующим вечером. Иследующим. И следующим. «Девочка и корабль № 8». «Ты в игре, если ставишьмонету на кон». Я фонтанировал.
xi
Один только вид Дарио в костюме и при галстуке, с аккуратнозачёсанными назад волосами, испугал меня гораздо больше, чем гул собравшихся ваудитории Гелдбарта, где лампы горели вполнакала, за исключением прожектора,нацеленного на лекционную кафедру, которую установили по центру сцены. А ещёсильнее напугал меня тот факт, что Дарио тоже нервничал: подходя к кафедре, онедва не выронил карточки с тезисами своего выступления.
— Добрый вечер, меня зовут Дарио Наннуцци, — представилсяон. — Я один из кураторов и главный закупщик галереи «Скотто» на Пальм-авеню.Что ещё более важно, я уже тридцать лет участвую в жизни художественногосообщества Сарасоты, и, надеюсь, вы простите меня за небольшой экскурс в, таксказать, Боббиттсторию, если я заявлю, что лучшего художественного сообщества вАмерике нет.
Его слова вызвали бурные аплодисменты, хотя, как заметилпотом Уайрман, собравшиеся в зале люди могли знать, что Моне — это не Мане, но,вероятно, не отличили бы Джорджа Бэббитта от Джона Боббитта.[130] Стоя за кулисами,охваченный волнением, я пребывал в чистилище, куда попадают все ораторы, покаих неспешно представляют аудитории. Так что слова Дарио доносились до меня издалёкого далека.
Дарио переместил верхнюю карточку в самый низ, и вновь едване уронил на пол всю стопку. Удержав карточки в руках, он посмотрел в зал.
— Я даже не знаю, с чего начать, но, к счастью, мне не нужнобыть многословным, потому что новый талант, если уж вспыхивает, говорит сам засебя.
Однако этими словами он не закончил, а представлял меня ещёдобрых десять минут. Я же стоял за кулисами, сжимая в руке один-единственныйлисток с планом лекции. До меня долетали всё новые и новые имена. Некоторые,вроде Эдуарда Хоппера и Сальвадора Дали, я знал. Другие, как Ив Танги и КейСейдж[131] — нет. Каждое новое неизвестное имя усиливало ощущение, что я —самозванец. Страх, который я испытывал, захватив мою душу, распространился и натело. У меня раздуло живот, хотелось «пустить голубка», но я боялся наложить вштаны. И этим дело не ограничивалось. Всё выступление вылетело из головы, заисключением первого предложения, да и оно казалось очень уж банальным: «Менязовут Эдгар Фримантл, и я понятия не имею, как сюда попал». Я рассчитывал, чтотакое начало вызовет смех, а теперь знал, что не вызовет, но по крайней мереэто была чистая правда.
