«Только включив в себя свободную Германию, Европа сможет построить плотину против красного потока»[33] Аденауэр всегда беспокоился о своем здоровье, даже порой слишком. С годами это отнюдь не прошло, перейдя в беспрекословное следование заповедям здорового образа жизни. Строгий выбор диеты: поменьше жиров, жесткие ограничения на алкоголь — при том, что к старости он стал явно неравнодушен к хорошему вину. Два года без отпуска, зато обязательный отдых в середине дня побольше, чем раньше, плюс никакой политики во время уик-эндов в Рендорфе. К дому — пешком по ступенькам довольно крутой лестницы, несколько кругов по саду в хорошем темпе — все это давало необходимую физическую разрядку организму, так что для своих семидесяти четырех лет наш герой выглядел совсем неплохо. Высокий, подтянутый, даже глубокие морщины, избороздившие лицо, не очень портили впечатление.
Интеллект тоже не изменил ему: он мог сконцентрироваться на том, что в данный момент считал важным, и столь же легко стереть из памяти то, что уже было не нужно, — важное качество зрелого ума. В свое время лорд Рэндольф Черчилль назвал Уильяма Гладстона «старцем, который вечно спешит и везде опаздывает». Лорд Аннан перефразировал это высказывание в применении к Аденауэру: «Старец, который не спешит, но везде успевает».
Впрочем, в обстановке первых месяцев 1950 года спешить просто не имело смысла. Нужно было ждать, терпеливо ждать и осторожно пытаться переломить неблагоприятные для него и его партии тенденции общественного мнения. Эти попытки были порой, что называется, на грани фола. В апреле в ходе пропагандистского турне по городам Германии он посетил Берлин, где произнес откровенно националистическую речь, закончив ее призывом спеть всем вместе третью строфу «Песни немцев» фон Фаллерслебена; он прекрасно знал, что третью строфу, запрещенную при Гитлере, мало кто знает, зато все знают строки из первой строфы с пресловутым «Дейчланд, Дейчланд юбер аллее» — «Германия, Германия превыше всего» — и споют именно ее, тем более что публика собралась соответствующая. Так и случилось. Разразился скандал: ведь исполнение этого гимна было официально запрещено оккупационными властями, и об этом Аденауэр тоже прекрасно знал. Вызванный «на ковер» к Верховным комиссарам, он разыграл оскорбленную невинность: ведь он обратился к толпе, чтобы они спели не гимн, который запретили союзники, а третью строфу, которую запретил Гитлер и где речь идет о «единстве, нраве и свободе», — что же тут плохого? Эта аргументация мало кого убедила, и меньше всего комментаторов зарубежной прессы. «Старый неисправимый националист» — это было еще самое мягкое, что говорилось об Аденауэре после описанного инцидента.
С «планом Шумана» тоже не все шло гладко. Когда Моннэ сообщил ему, что англичане скорее всего откажутся в нем участвовать, у Аденауэра ожили старые подозрения насчет того, что французы все-таки имеют в виду захватить лидерство в верховном органе планировавшегося Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Как писал лорд Пакенхэм, когда он посетил Аденауэра в Рендорфе перед своим отъездом на родину, тот «буквально умолял меня использовать все мое влияние, чтобы добиться присоединения Великобритании к “плану Шумана”». Однако в Лондоне Пакенхэму показали меморандум министерства финансов, в котором черном по белому было написано: «Не в наших интересах привязывать себя к трупу».
Поскольку англичане явно хотели остаться в стороне, Аденауэру пришлось лишь уповать на твердость и решительность своих переговорщиков в отстаивании немецких интересов. Но таких надо было еще найти. Шуман и Моннэ советовали Аденауэру, сохраняя за собой общее руководство, послать в Париж специально уполномоченное лицо, которое могло бы целиком и полностью посвятить себя обсуждению конкретных условий создания и функционирования ЕОУС. Аденауэра это устраивало, но кто должен был стать таким уполномоченным?
