Рухнули мечты Тарасьи Раздобыть штаны карасьи.
Читатель может уличить меня. Мол, имя Тарас придумано, значит, такой эпиграммы быть не могло. Каюсь, такой не было. Но была похожая, со словом «карасьи» и зарифмованным именем героя.
После этого наши отношения весьма охладели и Тарас не пошел ко мне в номер любоваться картами. Я любовался один, раскидав листы по полу и по кровати. За этим занятием застал меня агент издательства, чтобы вручить еще один аванс. С полученными деньгами я пошел к Тарасу мириться. Дал ему марок, сколько надо. Тарас помчался в лавку, но вернулся мрачнее тучи. Каракулевые штаны были уже проданы.
Я чувствовал себя виноватым и пытался утешить коллегу всякими советами и совместным хождением по лавкам с одеждой и сувенирами. Однако эквивалента бараньим порткам так мы и не нашли.
На следующий день мы поехали в Берлин, чтобы переночевать там и утром лететь домой. Была суббота, магазины по дурацкому немецкому обычаю закрывались сразу после обеда. Девать полученные накануне марки было некуда. Где их можно обменять на рубли, я понятия не имел. Догадывался, что дома — точно нельзя. Еще и неприятности поимеешь, такие были времена. Оставалось одно — высадить оставшуюся сумму в питейном заведении.
Мы остановились в отеле «Беролина» (старинное название немецкой столицы). Там оказался ночной бар. Мы засели в баре втроем: Тарас, я и провожавший нас Гримм. Стали пробовать все что видели на полках. И в конце концов пришли к выводу, что самая хороший напиток здесь — итальянский вермут.
Употребив по полстакана, мы потребовали еще. И затем с завидной регулярностью я обращался к бармену снова и снова:
— Нох айн маль «Цинцано»…
Бармен и его помощник со смесью ужаса и негодования смотрели на варваров, которые в чистом виде и в неимоверных количествах поглощают напиток, употребляемый цивилизованными людьми в аптечных дозах и для коктейлей. То, что один из нас их соотечественник, им в голову не приходило. Кстати, в конце концов Гримм откололся. А мы продолжали сидеть, поскольку задача финансовых трат была далеко не решена, а от прекрасного «Чинзано» — «ни в одном глазу».
Тарас простил мне свою неудачу со штанами, говорил, что любит меня и мои книги, и звал в Киев. Я кивал.
— Нох айн маль «Цинцано», биттэ…
Наконец в голове слегка зашумело. Пора было идти спать, утренний рейс — ранний.
На прощанье я усмотрел пузатую бутылку с весьма экзотической наклейкой: парусник на фоне карты полушарий.
— Геноссе бармен, их виль дизэ фляше мит шиф! — (кто знает немецкий, да простит меня).
Бармен бурно запротестовал. Из его речи я понял, что эта бутылка не есть товар для продажи, она имеет чисто декоративную функцию.
Я совершенно трезво погрозил бармену пальцем:
— Найн, найн! Дас ист унрехт! Унвар! Их хабе рехт унд вунш дизэ фляше цу кауфен. То есть я имеет право и желание ее покупайт!..
Тарас тянул меня за рукав.
К бармену подошел помощник (а может, начальник), что-то быстро сказал. Бармен с резиновой улыбкой принес бутылку и поставил передо мной.
— Данке шён, — величественно отреагировал я и протянул купюру с портретом не то Гете, не то Шиллера. — Нет-нет, сдачи не надо.
Последнее было сказано по-русски, но бармен понял. Это в момент изменило его отношение ко мне. Улыбаясь уже вполне искренне, он помог мне подняться…
В номере я упаковал бутылку в чемодан. А коробка с посудой в чемодан не влезла. В аэропорту я попытался объявить ее ручной кладью, поскольку опасался за судьбу тонкого стекла. Но стоявшая на контроле фройлен решительно этому воспротивилась. С тяжелой после вчерашнего головой я затеял перепалку:
