Я обладаю сокровищем.
А сокровище время от времени обладает мной.
Мы отдыхаем на чьей-то вилле. Не помню уже, чьей. Здесь павлины и водопад, и в кроне дерева над нами сидит, наверное, снайпер. Отстреливает папарацци.
Теперь готова поверить во все, что угодно.
Павлины выпрашивают что-то, как голуби на улице. Мы бросаем им арахисовые орешки, и еще изюминки, выловленные из мороженого. Мы бросаем камни в ручей. Мы купаемся в водопаде, как герои какой-нибудь мелодрамы.
Время от времени мы по очереди подползаем к стоящему на траве ноутбуку и просматриваем последние новости.
Новость одна. «Защитил чемпионский титул… победа нокаутом».
Молчит. Улыбается.
— Говорят, — он потирает скулу, — что это, как выключенный свет… Как будто становится темно, и ты уже лежишь на полу… Вот и все.
— Нет… Зачем? Я же рассказывал тебе это просто комбинация ходов… Это шахматная партия.
Улыбается.
— Предполагал… Его надо было вымотать. Удержать десять раундов подряд…
— Ты лучший, — говорю без улыбки. — Ты.
ЕленаИдет дождь.
Не весенний. Серый холодный дождь, я смотрю на него сквозь дыру в своих витражах.
Я спросила бы у него: а зачем все это?
Ярость, сила, бойцовские качества во всей их красе… Зачем? Если бы ты стоял на крепостной стене, а за спиной у тебя были твой город, люди, женщины и дети… Если бы ты вышел, на худой конец, биться на дуэли за чью-то там эфемерную честь… Тогда бы я поняла тебя. А так…
А так за спиной у тебя деньги, слава… одним словом, успех. Что лучше — быть успешным или быть счастливым? Не твой ли это вопрос?
Я, как кислота, прогрызла бы каверну в твоей победе. Ты деятельный, сильный, яркий. Я сижу здесь, за рваными витражами, и предчувствую… что предчувствую? Твое поражение?
Но ты всегда будешь победителем. Выйдешь на покой, откроешь боксерскую школу под сенью славного имени… Станешь заниматься благотворительностью, дарить боксерские перчатки сиротам из детдома…
Здесь, внутри моего мелового круга, неприлично не сомневаться. А там, на твоем ринге, с сомневающимися поступают просто — размещают рекламу на подошвах… Чем больше ступни, тем шире рекламная площадь…
Внутри моего мелового круга неприлично быть победителем. И страшно быть побежденным. Остается только уклониться от схватки, но тот, кто уклонился — жалок…
Из моего круга нет выхода. И день ото дня он становится все уже.
Лена— Что с тобой? — спрашивает он.
Я пялюсь остановившимися глазами мимо него туда, где прыгает на ветке какая-то желтая птичка.
— Ленка… Ты чего?
Трясу головой:
— Ничего…
— Вообще я не люблю, когда так смотрят мне за спину, — говорит он после паузы. — Ты как будто привидение увидела.
— Я никогда не думала, что останусь с тобой надолго, — говорю, едва шевеля губами.
— Что?
— Витенька, а я ведь тебя старше…
— Здрассьте, — он осторожно ставит на траву поднос с орешками. — С чего бы это ты?..
«И в этой зыбкости, в болтанке штормовой,
ведя за ручку сонного ребенка,
ты задеваешь звезды головой,
чтоб знал, как хорошо с тобой,
как звонко,
как ничего не страшно, как светло,
как нежно, как таинственно, как свято!..»
Он улыбается и проводит рукой перед моим лицом:
— Ленка…
— Чего ты?
— Ты останешься со мной? Надолго?
— Навсег… — начинаю я, но самое мелодраматическое из всех слов не желает ложиться ко мне на язык.
