Мне сейчас не хотелось бы писать – излишне серьезно, многозначительно, да я и не имею такой возможности. Поверьте, если сумею, – потом напишу.
Поверьте! – это я тем людям пишу и говорю, бывшим вместе с Булатом Окуджавой – возлежавшим, а они шли – долгой благородной очередью от Пушкинской площади до Арбата.
Лица людей были прекрасны.
Мы имели общую невозможность утешения, но оно было: мы неподалеку от Булата, во времени, чьей исчислимости не знаем.
Утешение есть: лица людей были прекрасны.
Сны о Грузии
Мы с Беллой совпали в любви к Грузии. Это стало, быть может, самым фатальным совпадением, сблизившим нас чрезвычайно.
Я рассказал Белле, как в 1963 году ездил в Сванетию. Тогда я дружил и работал с художником Виктором Борисовичем Элькониным. Он был намного старше, но мы сходились во взглядах на искусство и часто думали, куда бы нам вдвоем организовать художественную “экспедицию”.
Сванетия давно меня привлекала, однако решиться на поездку было трудно: мне предстояло везти два больших подрамника, складной мольберт, большой зонт, тяжелые коробки с красками, этюдник, картоны, запасные холсты и теплую одежду для пребывания в горах… Нужны были деньги, которых не хватало. Добираться тоже было не просто: самолетом до Тбилиси, потом пересадка на маленький самолет до Зугдиди, а дальше – рейсовым автобусом до Местии…
Самое удивительное, что нам удалось осуществить замысел.
Страна тысячи башен поразила меня суровой красотой. Окаймленная с трех сторон горными грядами долина замыкается величественной горой Ушба, гигантским неприступным утесом, причудливый силуэт которого стал символом древней страны.
В каком-то смысле Сванетия была заново открыта в 1920-х годах. Изолированная от внешнего мира, она шагнула из средневековья прямо в современность. Сваны подчинялись обычаю кровной мести и вели многолетние междоусобицы, в результате которых целые семьи годами оборонялись и отсиживались в башнях. Здесь царила необыкновенная строгость нравов, а сохранившиеся элементы общинного строя придавали образу жизни своеобычный демократизм – все главные вопросы решались советом старейшин и собранием общины. Нога завоевателя не ступала по земле вольной Сванетии, к тому же у сванов никогда не было крепостного права и дворянские титулы носили условный характер. Есть легенда: в XVI веке князь Пута Дадешкелиани решил обложить данью жителей общины Ушгули. Ушгульцы, не желая подчиняться, убили князя – свинец для пули в равном количестве принесли все дворы общины. К курку ружья привязали длинную веревку. По условному удару в колокол веревку потянули все разом – ответственность за убийство легла на всех жителей Ушгули.
Мы с Виктором Борисовичем провели в Сванетии месяц. Жили в селе Местия, в настоящем сванском доме, и, проснувшись утром, иногда с удивлением обнаруживали, что находимся выше облаков. Виднелись лишь вершины гор, да кое-где туман прорезали столь любимые нами башни. Позавтракав, отправлялись на пленэр. Виктор Борисович – с этюдником и небольшим картоном, а я – с холстом огромного размера на подрамнике, складным мольбертом и красками. Вид у меня был довольно причудливый, однако безумец, каким я представал в глазах людей, всегда вызывает сочувствие. Прохожие мне кланялись и почтительно здоровались. Писал я масляными красками, разведенными на скипидаре, чтобы быстрее высыхали. Закончив работу, относил картину домой и мылся в тазу водой, припасенной с ночи.
Вечером после трудов праведных мы с Виктором Борисовичем шли в кафе ниже нашего дома, на площади, и, не дожидаясь горячего лобио и грузинской солянки (мясо в соусе), начинали пить вино. Меню разнообразием не отличалось: нравы в Сванетии спартанские. Зато сухое вино каким-то чудом можно было заказать, вероятно, потому, что Местия – центр этого горного края. Нигде больше вина не было. Ведь Сванетия находится на высоте около 2000 метров над уровнем моря, а виноград в горном климате не растет. Здесь повсеместно пьют араку – брагу крепостью 10–12 градусов. Это мутная, слабо-молочного цвета жидкость, которую называют “местным пивом”. Сваны употребляют араку с легкостью, а для меня это стало непростым испытанием – приходилось выпивать граненый стакан залпом, чтобы не чувствовать непривычного вкуса. Но потом, конечно, смиряешься и с этим.
Постепенно завязались дружеские связи с завсегдатаями кафе. В разговорах все чаще возникало слово “Ушгули”, и нам все больше хотелось поехать туда. Один из наших новых друзей, Чичико, предложил отвезти нас на своем “уазике”.
Путь в легендарную общину Ушгули пролегал от села к селу: в каждом Чичико останавливал машину и договаривался со старейшинами, чтобы они открыли маленькую церквушку, стоявшую, как правило, на вершине холма. Он хотел показать нам хранившиеся там удивительные художественные сокровища.
