Мягкотелые, прочь! Наступилабеспощадных расстрелов пора!Глубже впейся в гнилые стропила,смертоносная сталь топора!»Этот стихотворный призыв наверняка многих писателей заставлял поёжиться.
Два года спустя Ставского очень точно охарактеризовал Михаил Кольцов:
«Ставский Владимир Петрович, литератор. Человек в литературном отношении бездарный и беспомощный, возмещает отсутствие дарования и знаний безудержным интриганством и пролазничеством. Пробравшись в 1936-38 годах к руководству Союзом писателей, он проводил в нём вредную работу по запугиванию и разгону писателей, что по существу являлось прямым продолжением разрушительной работы РАППа, одним из активнейших деятелей которого он раньше являлся.
В результате этой вредной деятельности Ставского, поддерживаемого Вишневским и Сурковым, в писательскую среду были внесены взаимная дискредитация и подозрительность, запуганность, недовольство, сорвана творческая обстановка для работы, и этим преграждена возможность созданию новых произведений советской литературы».
В тот же день (23 февраля) на вечернем заседании было принято приветствие товарищу Сталину:
«Родной Иосиф Виссарионович!
Пушкинский пленум Союза советских писателей в день 19-й годовщины РККА шлёт Вам, вождю народов и славному полководцу ленинской партии, свой самый душевный творческий привет».
Это приветствие вождю было особенно своевременным, потому как 23 февраля 1937 года начал свою работу и пленум ЦК ВКП(б), которому предстояло рассмотреть весьма важные вопросы.
«Агенты» и «двурушники»
Повестка дня партийного пленума была такой:
«1. ”Дело тт. Н.И.Бухарина и А.И.Рыкова” (докладчик Н.И.Ежов).
2. “Об уроках диверсии, вредительства и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов” (докладчики В.М.Молотов, Л.М.Каганович и Н.И.Ежов).
3. “О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников” (докладчик И.В. Сталин)».
В своём докладе, основанном на показаниях 26 арестованных энкаведешниками партийных работников, Ежов обвинил Бухарина и Рыкова в том, что они создали контрреволюционную организацию правых и «встали на путь прямой измены Родине, на путь террора против руководителей партии и советского правительства, на путь вредительства и диверсий в народном хозяйстве».
На все попытки Бухарина и Рыкова оправдаться Сталин презрительно заявил:
«Революционеры так себя не защищают».
Тем временем продолжался и «пушкинский пленум». Писателям явно дали указание обрушиться с критикой на Бухарина. И 24 февраля перед литераторами выступил поэт Джек (Яков Моисеевич) Алтаузен.
«Алтаузен. – Мы знаем, что в наше время только поэт, оплодотворённый идеями Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина…только поэт, который связал свою личную судьбу навеки и безраздельно с судьбой миллионных масс, только такой поэт имеет право рассчитывать на любовь советского народа, только такой поэт имеет право числиться в передовых рядах советской поэзии.
Есть ли эти качества у Бориса Пастернака?..
Поэзия Пастернака есть ни что иное – я беру на себя смелость это утверждать – как вредительство на литературном фронте…
Пастернак обнаглел до того, что осмелился заявить, что Маяковский был до революции поэтом, а после Октября перестал быть поэтом, что выстрел Маяковского закономерен, и что только этот выстрел напоминает ему, Пастернаку, что Маяковский был поэтом…
Я спрашиваю у пленума Союза севетских писателей, как это могло получиться, что в течение долгого времени группа людей во главе с Бухариным и его подголосники подсовывали Пастернака советскому народу как одного из лучших поэтов?.»
Поэт Дмитрий Петровский, бывший лефовец, назвал Пастернака, Сельвинского и Павла Васильева бухаринской «могучей кучкой», а «сумбурность стихов Пастернака» представил как «двурушничество».
«Петровский. – Дело не в сложности форм, а в том, что Пастернак решил использовать эту сложность для чуждых и враждебных нам целей…
