Ознакомительная версия. Доступно 45 страниц из 223
кровью победа звенела среди руин мечты Девятимечной. Песнь бури теперь казалась далекой, хотя сердитый раскат грома все же отражался эхом от стен. Габриэль теперь по-настоящему оглядел склеп, в котором мы все застыли. Пять фигур в старинных одеяниях жрецов с разверзнутыми в страдании клыкастыми ртами собрались вокруг одной. Лицо моего брата побледнело, когда он увидел, что у каждого на шее висел собственный символ – волки-близнецы, розы и змеи, медведь и расколотый щит, два черепа и наконец бледный ворон в полете. Взглянув в лицо этой последней фигуры, он прошептал в темноту имя:
– Фабьен.
Это был он. Воссозданный скульптором, но все же безошибочно узнаваемый. Юноша, неистовый и дерзкий, прекрасный даже в своем темном ужасе. И тогда Габриэль произнес цитату из Священного Писания, которую знает каждый ребенок в Элидэне. Книга плача.
– И небеса стали красными, как кровь сердца, и буря расколола небо, и дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших. И жрецы фальшивых богов и нарушенных заветов, пересчитав все пальцы на пылающей руке ада, застыли в мрачном изумлении.
– Пять п-пальцев. – Диор сглотнула, переводя взгляд с пятен крови на ее коже на рыдающие фигуры под колесом Спасителя. – Пять жрецов.
– Пять линий крови, – понял Габриэль.
– Благие Матери-Луны… – прошептала Феба, поднимаясь на ноги.
– И тогда Спаситель поднял взор к престолу своего Отца Вседержителя, – продолжила Диор, поворачиваясь ко мне, – и сердце его окрасило кости земли, и голосом, подобным грому, он воскликнул…
– В крови этой да обрящут они жизнь вечную, – прошептал Габриэль.
– Ад. – Я посмотрела на эти коленопреклоненные фигуры и кивнула. – Вечный ад.
– На мессе нам обычно говорили, что таково было обещание Спасителя праведникам. – Теперь Диор стояла, обняв Рейн за талию, и голос у нее дрожал. – Его завет тем, кто построит его церковь после его смерти. Но это священники, которые убили его, – сказала она, махнув в сторону пяти фигур. – Его последние слова были обращены не к нам. Он обращался к ним.
– Он проклял их, – прошептала Феба. – Своим последним вздохом. Этих священников.
Диор кивнула, холодно глядя на нас.
– Они стали первыми вампирами, которые появились на земле.
Мой брат смотрел на фигуры из светлого камня, стоящие на коленях перед сыном Божьим, которого они убили. А затем на Спасителя, которому он молился в тот самый рассвет.
– Все это, – выдохнул он. – Все страдания. Вся кровь. Все эти годы мы ждали от тебя спасения. Но… это ты проклял нас.
Мой брат покачал головой, и по его окровавленным щекам текли слезы, когда он говорил со статуей.
– Ты создал их.
А затем он повернулся ко мне, и в глазах у него вскипела ярость.
– И ты знала.
В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Жан-Франсуа. Рабы переглянулись: Мелина, Дарио, Дэлфин и его люди были ошеломлены открытием. А историк просто продолжал писать, хотя никто не знал, сохранял ли он самообладание благодаря практике или потому, что уже знал правду. Но молчание затянулось, перо замерло, а Селин Кастия все еще молчала.
Теперь она сердито смотрела на брата, и черные глаза у нее горели, как два крошечных солнца. Габриэль наконец оторвал взгляд от своей пустой бутылки, щеки у него пылали от ярости.
– Ну? И чего ты ждешь? – пробурчал он заплетающимся от выпитого языком.
– Чтобы ты закончил, – ответила она.
– Да пошла ты, – прошипел он.
– Это была твоя вина, Габриэль.
– Пошла. Ты.
– Это все ты. Ты и твой идиотский гнев, – прорычала она, оглядывая его с ног до головы. – Твоя упрямая, тупоумная гордость. Если бы тебе удалось сдержать хоть один из этих грехов, ничего бы не…
– Ты знала! – взревел Габриэль, поднимаясь. – Ты знала все это гребаное время! Ты обманывала нас месяцами! Скармливая нам ложь за ложью! Выпивая души! Рискуя Диор! Вонзая нож мне в спину!
– А ты до сих пор блеешь об этом! Ты, ноющий пьяный дурак…
– ХВАТИТ!
Рев историка сотряс воздух, заставив брата и сестру замолчать. Сжимая в руке том, Жан-Франсуа вскочил на ноги, и его шоколадные глаза горели яростью.
– Я слушал ваши препирательства большую часть ночи! И хотя у меня впереди вечность, я не могу больше тратить ни секунды на это ребячество! Близится рассвет, мадемуазель и месье, и мне хочется вкусить постельных удовольствий, прежде чем солнце полностью взойдет, или, клянусь Вседержителем, вас обоих ждет расплата! А теперь сядьте ровно и давайте закончим!
В камере воцарилась глубокая тишина, рабы не осмеливались даже дышать.
– Да поможет мне Бог…
– Я бросился на нее, – прорычал Габриэль. – Нацелившись прямо на гребаное горло. Вся ложь, вся ярость, все потери, ее предательство в Кэрнхеме, мой отец, это… слишком много всего навалилось на меня в тот момент. В детстве мы всегда сражались бок о бок. С палками в руках, спина к спине, бились с бесчисленными легионами воображаемых врагов.
«Всегда в меньшинстве, – говорили мы. – Никогда не уступая. Всегда Львы».
Теперь все это осталось в прошлом, превратилось в прах. И как бы сильно я по нему ни скучал, я понимал: мы никогда не сможем преодолеть разверзшуюся между нами пропасть. Я все еще видел кровавое блаженство в ее глазах, когда она дотла высасывала Алину. Слышал ее голос, когда она говорила мне довериться ее ненависти. Не уступил я и в этот раз, летя к ней сквозь темноту, как нож, извергая из себя все накопившееся горе, и яростно врезался в нее. Диор выкрикивала мое имя, когда мы с Селин, сцепившись, рухнули на пол. Феба выпустила из рук Коннора и зарычала, чтобы я прекратил. Но я был ослеплен – ложью, предательством. Но еще больше, сильнее всего, меня терзала мысль, что все, от чего пострадал этот мир, было его замыслом.
Какая-то часть меня всегда это знала. Когда ты по-настоящему задумываешься об этом, сидя в одиночестве в предрассветный час, когда смолкает музыка и затихает болтовня, ты пристально вглядываешься в кровавое зеркало своей души и понимаешь: совместить идею о великодушном создателе с жизнью, которая выглядит вот так, невозможно. Невозможно убедить себя, будто всевышнему не все равно, когда в мире творится столько ужаса, боли и ненависти. Только слепой станет смотреть в адское пламя и улыбаться. Только трус поднимает кулак на свое дитя и называет это любовью. И я снова вспомнил о разговоре о смерти с Пейшенс. Она держала в ладошках мертвого птенчика и спрашивала, почему он умер. Я говорил тебе, вампир, как трудно объяснить смерть своему ребенку, но, по правде говоря, это невозможно объяснить никому. Так
Ознакомительная версия. Доступно 45 страниц из 223
