[Из двух армий] одних возбуждал Арес, других – оливоокая Афина, Ужас и Страх, Распря [Éris] яростно ненасытная, сестра Ареса-человекоубийцы, которая вздымается, сначала маленькая, потом челом она упирается в небо, тогда как ноги ее по-прежнему топчут землю. Еще раз она приходит бросить в середину меж всех ссору [neīkos homoíion émbale méssoi], которая не пощадит никого, перемещаясь среди толпы, везде преумножая стенания людей.
Вскоре они сходятся в одном месте и вот уже схватились, ударяясь щитами, копьями, неистовством воинов, закованных в бронзу. Выпуклые щиты сталкиваются: раздается страшный грохот. Стоны и победные крики раздаются одновременно: одни убивают, другие убиты. Потоки крови покрывают землю. Так две реки, что катятся с горных вершин к месту слияния двух долин, соединяют свои могучие воды[344].
Парадигматическим сражением является это столкновение равных, которым в открытую заправляет Эрида: еще раз она приходит бросить в méson нечто, что, конечно, не является яблоком раздора, но даже будучи не слишком заметной, аллюзия к роковому золотому яблоку, вброшенному в середину брачного пира Фетиды и Пелея и спровоцировавшему Троянскую войну, здесь легко прочитывается. То, что Распря швыряет в méson между воинами, – это neīkos homoíion: равенство конфликта или «конфликт, не щадящий никого» – и действительно, тот, кто убил, будет убит[345] – или же «конфликт с нерешенным исходом», который текст специально обездвиживает в момент равновесия, как будто для того, чтобы отсрочить момент, когда один фронт будет прорван другим[346]. Здесь столкновение выражается в модусе sýn. Они сходятся (xynióntes) и сшибаются друг с другом (sýn… ébalon) своими щитами, подобно тому как сливаются (symbálleton) две реки, чтобы смешаться в одну (misgánkeian, misgoménōn). Это значит, что они испытывают на себе то, о чем говорит Гектор и что также известно Ахиллесу: что Арес является xynós[347], общим для всех – сентенция, которую греческая поэзия от Архилоха и вплоть до Софокла будет повторять, а Гераклит подхватит, разве что ставя pólemos на место Ареса – войну на место бога, приводящего ее в движение[348].
Сказать, что Арес является общим для всех, означает наделить бога, для которого у Гомера никогда не хватает достаточно черных эпитетов, властью уравнивать участи и жребии всех смертных. Подобно ротации должностей в классическом городе, с помощью жребия беспрестанно делающей из господина – подчиненного и из простого гражданина – должностное лицо, война является неким всеобщим обменом, с той разницей, что этот обмен касается не распределения arkhē, политической власти, но обратимости между возможностью убить и быть убитым. Кровавой isonomía битвы, этим распределением [partage] равных долей[349] заведует божественный распорядитель, которого Эсхил назовет «Аресом, менялой трупов»[350]. И поскольку обмен, пускай и на долгое время обездвиженный в своем равновесии, должен завершиться победой – а она выражается в модусе решения, при помощи глагола krínō, как если бы речь шла об исходе судебного процесса или обсуждения[351] – в этом сражении мы видим в деле то, что я назову политикой Ареса. Политика, чей распорядитель глух и слеп и принимает решения случайным образом, беспристрастно обрушиваясь на обе партии, а затем внезапно отдавая преимущество одной из них: как говорит Эсхил, комментируя Гомера: «броском костей Арес решает дело»[352]. Но люди никогда не возмущаются решениями Ареса, как они возмущались бы демократическим тираном, поскольку они знают, что бог-распределитель является также богом, прекращающим ссоры (он является lytēr neikéōn).
