Он открывал детям страны,Которых на свете нет,Уча любить ту землю,Что была ему дороже всего на свете.
Один отчаянный поэт-лианозовец, Генрих Сапгир, однажды явился к нему в день рождения на дачу, где коллеги как раз собрались чествовать всеобщего любимца, председателя секции детско-юношеской литературы (и члена секретариата СП), и бросил, как перчатку, в приступе безумной дерзости:
– Лев Абрамович, вы говно!
Конечно, Кассиль этого не заслужил. Да, он был крупным функционером в Союзе писателей, блистательным, успешным, а Генрих – нонконформист, как сказали бы сейчас, его печатали со скрипом. После той выходки вообще стали считать диссидентом и с некоторой опаской поглядывали на его детские стихи.
А стихи у Сапгира – чудесные. «Погода была ужасная, принцесса была прекрасная», – пели наши друзья-музыканты из «Последнего шанса». Но книг его долго не было.
Тогда у Генриха, наверное, и родилась идея – сонет на рубашке. Если не печатают издательства, то взять и самому размножить несколько копий на пишущей машинке, как делал его друг Игорь Холин, или фломастером крупными буквами начертать сонет на белой рубашке – выходишь в такой рубашке на улицу, и прохожие читают твои стихи. А ты идешь с гордо поднятой головой в толпе, поэт без единой книжки, но зато со стихами на рубашке.
Конечно, в таком виде не попадешь в Союз писателей. Вот и высказал Генрих прямолинейно, но искренне, что было на душе. Может, они с Игорем Холиным тоже согласились бы поехать бесплатно в Англию или Испанию поболеть за наших спортсменов, но кто их, маргиналов, пустит? Только в Московскую область, по линии общества пропаганды, выступать в школах или интернатах.
Как-то Сапгир и Холин отправились на заработки – читать стихи в школу города Гжель. Им пообещали заплатить по двадцать рублей за выступление. В этот момент оба были на нулях, и предложение показалось им заманчивым. Рано утром они встретились на вокзале, долго ехали, выступили в школе, дети были в восторге. После концерта завуч пригласила поэтов к себе в кабинет и сказала:
– Огромное вам спасибо за ваши прекрасные стихи. Для ребят это настоящий праздник. Только с деньгами у нас сейчас перебои, поэтому примите от нас в подарок…
И протянула им две авоськи расписной посуды и статуэток.
Вот тут Генрих снова проявил свою неукротимую натуру анархиста – на станции перед электричкой раскокошил об асфальт весь «гонорар» на мелкие голубые кусочки. То же самое сделал и Холин.
«Не знаете Холина, и не советую знать», – грозно писал патриарх литературного андеграунда Игорь Холин. Я знала его, мы в столовой в Переделкине сидели с ним за одним столом. Я не смела есть, когда он приходил – налысо остриженный, неопределимого возраста. Недавно прочитала, что он родился в двадцатом году! И что он ветеран Отечественной войны. Под два метра ростом, худой, словно «житель города Кале» Родена, в коротких фетровых валенках и заячьей душегрейке (родня пугачевскому тулупчику). Глядела на него, разинув рот, и застенчиво предлагала причитавшиеся мне котлеты. Холин их принимал.
Это был один из лучших людей на свете. Его доброта, юмор, бесстрашие и абсолютная подлинность вдохновляли человека, с которым он считал возможным вступить в разговор.
Собеседников он делил на три категории:
Творческие люди.Те, с которыми есть о чем поговорить.Те, с которыми говорить не о чем.
Из третьей категории, где я по всем приметам должна была очутиться, он переместил меня во вторую исключительно из-за моих родственных связей.
Холин так прямо и заявил, возвращая лучшую мою книгу, отмеченную высокими международными наградами:
– Ох, Марина, какой у вас бытовой язык. Прямо невозможно читать. Ваше назначение знаете какое? Художника Лёню Тишкова беречь.
И с негодованием отверг мою просьбу записать его на радио.
Генриха тоже помню в Переделкине – то ли осень, то ли зима такая теплая, он в светлой куртке распахнутой идет по дорожке на обед из нового корпуса. Вдруг остановился, к дереву прислонился.
И я подумала: «Ой. Сердце у него, наверное, болит, одышка». Он постоял и дальше пошел.
