Примерно так же ответил журналист Максим Кусургашев на вопрос, какие черты характера в журналисте он ценит превыше всего, Макс ответил: любопытство и порядочность.
Я бы добавила: умение прислушиваться к своему внутреннему голосу. Ибо в каждого из нас встроен компас, который при любой погоде показывает стороны света, а не куда ветер дует.
Во лузях, во лузях расцвели цветы лазоревые…
Столько времени ушло на детство! Три четверти жизни. Каких людей я могла бы записать, если бы не мешкая взялась за дело! Кто-то мне рассказывал, не помню кто, что в свои шесть лет мог толково и аргументированно объяснить, почему Анна Каренина бросилась под поезд.
Под Новый год меня водили «на Карандаша». До начала представления мы с Люсей заглядывали к нему в клоунскую комнату, сидели, чай пили на диванчике, пока он гримировался. С тех пор я всю жизнь мечтаю о веселом, смахивающем на швабру скотчтерьере.
До чего ж пиджак на нем был зеленый, когда он выходил на манеж!
– Карандаш, а почему ты без елки? – спрашивал у него Буше.
– Зачем мне елка? – отвечал Карандаш.
В этот момент по всему пиджаку у него загорались лампочки. Они мигали, и Карандаш, будто маленькая зеленая елочка, под смех и аплодисменты удалялся с манежа.
Совсем близко видела Олега Попова.
Грустного клоуна Муслю, вынимающего из кармана штанов горящую свечу.
Живого Леонида Енгибарова – его номер «Шар на ладони», о котором он говорил: «Все забывается, развеивается, уходит, кроме вот этого момента: когда ты стоишь на двух руках, медленно отрываешь одну руку от пола и понимаешь, что у тебя на ладони лежит земной шар».
В Доме звукозаписи на улице Качалова в начале 1960-х Люся показала мне Марка Бернеса. Мне было восемь лет, но я знала наизусть все песни, которые он пел: «Шаланды, полные кефали», «Темная ночь», «Вот и все, я звоню вам с вокзала», «Просто я работаю волшебником», особенно мне нравилась песня, где были такие слова: «Боюсь, что не выдержишь ты и заплачешь, и я улыбаюсь тебе…» Мне всегда казалось, что он поет от моего имени. Наверное, так думал каждый.
Мы стояли в коридоре, а он вышел из студии, плотный такой мужчина в белой рубашке с завернутыми рукавами. Вроде бы на нем были подтяжки.
– Смотри и запомни, – сказала Люся. – Это Марк Бернес.
Зато когда я взяла в руки микрофон, то одержимо брала интервью у всех без разбору, даже у гималайского медведя Амура из Уголка Дурова, и мне было не важно, считает ли нужным твой собеседник разговаривать с тобой по-человечески.
Дядя Миша Караманов, сосед, отправляясь в Сочи, оставил мне на попечение голубого волнистого попугайчика Петю. Целыми днями Петя молчал, как будто набрал в рот воды. Но стоило мне поднести к его клюву микрофон, Петька произносил хриплым басом:
– Какой ужасный район. Надо переезжать отсюда к чертовой матери.
