Я щедра, я готова ногами обнять гоминида,Человечков зелёных… По мне и Кинг-Конг не беда!Но абрека базарного, спекулятивную гниду,Паразита нерусского – не обниму никогда!– Какой имплицитный императив! Какой карнавальный сарказм! – взвизгнул Лобасов. – Какой плевок в лицо политкорректности, этому симулякру Прометеева огня! Как тонко, как звонко! Но вернёмся к судьбе нашей героини. Вот она, окрылённая первым розничным успехом, идёт по городу и вдруг видит афишу: сегодня в Гуманитарной библиотеке МГУ открыта «Свободная трибуна поэта». То есть любой сочиняющий может зайти и прочесть на публике свои стихи. Глянув на часы, Ангелина решила рискнуть. Когда, запыхавшись, Грешко бежала по ступенькам, словно восходя к алтарю поэзии, она думала лишь о том, как бы не опоздать на автобус, отъезжающий вечером в Вязники от метро «Новые Черёмушки». Войдя в зал, наша учительница увидела там множество народу, смутилась, спряталась в дальний уголок и затаив дыхание – стала внимать. Вёл стихотворный марафон знаменитый концептуалист Кибир Тимуров, который смотрел на собравшихся поэтов с улыбкой усталого энтомолога. К микрофону, повинуясь мановению его мизинца, выходили юноши и старики, школьники и пенсионеры, девчушки и почтенные матроны, военные и гражданские. Грешко внимательно слушала, и ей казалось, что все стихи одинаковые.
– Об этом, Ангелина, вы очень точно сказали в одном из ваших первых интервью. Давайте послушаем…
Раздался щелчок, и в эфире возник разговор, записанный в каком-то шумном месте.
– Как вы относитесь к современной поэзии? – спросил влажный мужской голос.
– Ой, даже и не знаю, как сказать… Ну вот у нас в школе, в Вязниках, когда детишки подхватят кишечную палочку, то все бегают и бегают… не знаю, как это сказать…
– Вы считаете, современная русская поэзия подхватила палочку Бродского?
– А кто это?
– Гениально! Какой удар по амбициям нонселекции! – засмеялся Сэм Лобасов. – Но продолжим. И вот наша вязниковская Ахматова сидела, слушала, недоумевала. Наконец все желавшие выступили. Великий модератор Кибир Тимуров обвёл внимательным взглядом зал и спросил с облегчением:
– Это всё?
«Теперь или никогда!» – отважилась Грешко и шагнула к микрофону, попросив кого-то постеречь купленные детям игрушки и отрез ситца. Первые же прозвучавшие строки потрясли собравшихся, в том числе и вашего покорного слугу, скучавшего в зале. Ангелиночка, прочтите эти стихи, ставшие классикой и вошедшие во все мировые антологии!
И Грешко прочла:
Я увидело негра, входившего в двери трамвая,На эбеновый профиль смотрела, едва не дыша!И до пункта конечного, в стыдных мечтах изнывая,Я кончала, кончала, пока не вспотела душа!– Да, это был культурный шок! – вскричал Сэм Лобасов. – Казалось, любителей поэзии уже ничем не удивишь – ни обеденной лексикой, ни амбивалентным эротизмом, ни провокативной перцепцией. Но это было потрясение! Вот так, честно, открыто и, я бы сказал, фрактально в зале прозвучал живой стон женской плоти, облечённый, как писал Ходасевич, в «отчётливую оду»! Семантическая ёмкость вкупе с постконцептуальной открытостью, смелый нарратив, декодированный с редчайшей откровенностью… Такого дискурса современная русская поэзия ещё не знала! Зал взорвался аплодисментами. Кибир Тимуров (вы же знаете, как завидуют поэты чужому успеху!) пытался закрыть трибуну, но его с криками «Иди отсюда!» – согнали с председательского места.
«Грешко, ещё, Грешко, ещё!» – скандировал зал.
– Ангелиночка, вспомните, что вы прочитали на бис?
– «Чресла».
– Да, да, да! «Чресла!» Умоляю, озвучьте и для нас этот шедевр постконцептуальной поэзии!
Она озвучила:
О мои, о мои, о мои ненасытные чресла!Скольких вы посрамили надменных и потных самцов!Ночью шлюхой подохла – наутро весталкой воскресла.И восход за окном, как натруженный фаллос, пунцов!– Какая мощная синестезия метафоры! Какая теснота стихового ряда! Какая кумулятивная витальность! Чудо! Что тут началось! Шум, крики, аплодисменты. Всем стало ясно: в литературу пришёл большой поэт, окончательно, навсегда преодолевший насильственную советскую бесполость, сохранив при этом протоформу женского целомудрия, противопоставленного фаллической агрессии мужской цивилизации! Кстати, бинарная оппозиция духовного верха и животного низа, восходящая к гностическим моделям Вселенной, ярко прослеживается во всём творчестве Грешко. С гордостью могу сказать, я первым обратил внимание на манихейский оксюморон, зашифрованный в самом имени поэтессы. Ангелина – Ангел. Грешко – Грех. Не случайно наша вязниковская Ахматова легко перешагнула ту черту, у которой остановились её предшественницы, она буквально взорвала актуальную эпистему. Её лукаво деконструиро-ванная гендерность поражает воображение феерической сменой карнавальных масок и дискурсивных практик. Прочтите «Крестоносца», не откажите, голубушка!
